— А что, не похожа? — возмутилась Петерсонс.

— Простите. Я женщин никогда не видел. Всю жизнь в мужском монастыре сибирском.

— Правда? — возмущение сменилось на жалость. — Дикость какая. А сколько вам?

— Девятнадцать.

— Кошмар. Разве женщины не приходили на службы, не навещали монастырь по праздникам?

— Ходили. Навещали. Но меня на такие службы не пускали. Настоятель говорил — нельзя. Бесы во мне.

— Какие суеверия. Даже слушать тошно. — глаза девушки вспыхнули гневом. — Так над человеком издеваться. Скажите ещё, что они вас в подвале запирали.

— Запирали. — согласился я. — Но для моего блага. Я болезный очень. И аллергия у меня.

— На что?

— На серебро и святую воду. От ладана чихаю громко. Иногда сознание теряю.

— Первый раз такое слышу. Чушь.

Я мог ей возразить, что кожа моя после касаний креста воспалялась, но больше хотелось слушать её. Во мне творилось нечто странное.

— А позвольте вас за руку взять? — вдруг произнес я.

— Что за шутки… — ответила она, а глаза её будто изменились. — Но ладно. Давайте. Убедитесь, что никаких бесов в вас нет и прикосновение женщины вас не убьет.

— Хорошо.

Она протянула мне правую ладонь как при рукопожатии. Наши пальцы соприкоснулись, а дальше началось нечто ещё более странное. На секунду мне показалось будто вижу её одежду насквозь, а под кожей течет и переливается какое-то алое марево. Мое дыхание ускорилось, чувства обострились.

— Товарищ Коваль… — произнесла девушка, левой рукой перебирая бумаги, а голос её слегка дрогнул. Ладонью мою она не отпускала. — Была на вас бумага… Вот же. Отец Дмитрий Коваль, тридцати семи лет от роду геройски погиб в рядах Красной Армии, отражая наступление колчаковских разбойников…

Голос ее снова дрогнул. Я видел, как к лицу девушки приливает кровь, а дышать она начинает через рот. Манящей влагой блестели губы. Мысли в голову лезли самые странные. Складывалось ощущение, что я нечто важное должен сейчас сделать, но что?

— Жарко тут, не находите?

— Так лето. — ответил я. — А вы в кителе.

— Окно бы отворить, да ставни забиты. — пожаловалась она, снимая фуражку. — Стекла ночью выбили. Контрреволюционеры.

Светлые волосы были собраны сзади в пучок из которого выбивались отдельные кудри, казавшиеся золотыми при свете лампы. Она расстегнула верхнюю пуговицу, затем ещё одну, при этом пристально смотря на меня. Я же погладил ее ладонь, проведя пальцами под рукав, но этого было мало. Какой-то странный голод обуял меня. Что-то надо было сделать и немедленно.

— Расстегни дальше. — вдруг произнёс я, не узнавая своего голоса. Любая неуверенность испарилась. По телу бродили волны жара, а ниже пояса в срамных местах творилось нечто совершенно невообразимое.