Вскоре на крики высыпали чекисты.

— Это ты его? — спросил мужик из кабинета.

— Ага.

— На крышу закинул?

— Он сам виноват. — пожал я плечами. — Хлеб у меня отобрал в подвале. Еще и губу разбил.

— Врать не хорошо. — осудил мужик. — А глупо врать так ещё хуже. Цел ты и невредим.

Я коснулся губы. Раны нет, словно и не было. Показалось мне? Да что за бесовщина…

— Он не врет. — вступилась за меня Петерсонс. — Была кровь на губе, когда он в кабинет вошел. Рана была. Я запомнила. А теперь пропало. Тест Менделеева?

— Конечно. В парне килограмм пятьдесят при его то росте. Он на крышу бы и собаку не закинул.

— Товарищи, помогите! — продолжал орать рябой.

— Прыгай, тут первый этаж. — советовали чекисты.

Я снова оказался в кабинете, но уже другом. Из пальца взяли каплю крови на какую-то стекляшку. Все вокруг вдруг начали суетится вокруг меня, предложили чай и папиросы.

— Сухарей лучше дайте. Я не курю, но очень голодный.

— Семьдесят два! — раздался откуда-то из другой комнаты ликующий голос Петерсонс. — Есть контакт.

— Семьдесят два по Менделееву… — задумался мужчина из ЧК. — Много. Неужели внебрачный… Личное дело мне.

Меня спросили про папеньку и маменьку. Я честно ответил, что никого из них не помню. Только деда Тараса, определившего меня в монастырь.

— Он говорил, что папенька мой скобарь, а маменька… — я попытался извлечь из памяти то странное словно, которое мне в монастыре запрещали употреблять. — Шалашовка-лядская.

— Внебрачный! — обрадовался матрос, который недавно конвоировал меня до камеры. — Вот его в монастырь и пихнули.

— Внебрачный или брачный — без разницы. Семьдесят два это Зарница. Инструкции из центра однозначные. Подготовьте личное дело. И машина чтобы через час была.

Ночь я провел в дороге. Двое сотрудников ЧК везли меня в какую-то Зарницу. Это вроде как церковно-приходская школа, но без церкви. Вообще говорили они много, даже что-то обещали, но с каждым часом настроение мое стремительно летело вниз, словно монетка, брошенная в колодец. Мир снова померк. Зрение притупилось, мысли замедлили ход, руки и ноги похолодели. Там в кабинете мне показалось, что впервые за всю жизнь проснулся. Возникла надежда на избавление от вечной усталости, слабости и безразличия ко всему. А теперь снова как головой в прорубь. Где я ошибся? За окном темень кромешная, на душе мрак. Так и уснул в беспамятстве.

Рано утром мы заезжали на какую-то станцию. Мне выдали питание из гречки с тушеной капустой, пересадили в другую машину, да еще день везли. Леса, поля, городишки. Все серое, не мое, пустое.