— Элен так Элен. Ко мне можете обращаться товарищ Коваль. — согласился я. — Занятная у вас биография, гражданка Наумова. Приключения, шпионаж, убийства…

— А вы меня выпустите, и биография еще занятнее станет. Зачитаетесь.

— Чувство юмора — это хорошо. — снова не среагировал на провокацию я. — Помогает не впасть в уныние даже в безнадежной ситуации. Какое-то время помогает…

— Это угроза? Пока не впечатляет. Кем был до восстания, Коваль? Явно не крестьянский сын, но и на пролетария не тянешь. Разночинец? Вряд ли студент. Скорее народное училище.

Тоже меня анализировать пытается. Взгляд темно-голубых глаз приобрел особую цепкость. Это хорошо. Хотя бы какой-то контакт пошел, но меня до сих пор не покидает ощущение, что с Элен не все в порядке.

— В училище не был. — с удовольствием отметил ошибку соперницы. — Просто складно говорю для человека без образования. Это вводит в заблуждение.

— Самородок значит? — скорее пренебрежительно, чем с похвалой сказала Элен. — Сообразительный парень из глуши. Как Ломоносов с рыбным обозом в Москву шел?

Как ни странно, но её издевка навела на интересное сравнение.

— Меня забрали из монастыря. Посадили в подвал. Даже по морде дали. Представляете?

— Охотно и с удовольствием представляю. — ответила Элен, но по её лицу тут же мелькнула тень, которая омрачила торжество. Впрочем, девушка быстро взяла себя в руки. — Но ты здесь. Сам по подвалам служишь этой власти. Не находишь в этом ничего странного? Слово «мазохист» тебе знакомо?

— Признаюсь, нет.

— Человек, получающий извращенное удовольствие от своих страданий.

— Расскажите-ка подробнее. Вы верите в таких людей?

— А чего верить? — хмыкнула Элен, презрительно отворачиваясь. — Это же наука. Вот есть люди, которых лупят, душат, жилы тянут, а им все только в радость. Сейчас таких много стало. Власть их гнобит, отбирает зерно, по подвалам сажает… и ничего. Только красными флажками обвешиваются.

— На что вы намекаете?

— Ты расходный материал, Коваль. Революция пожирает своих детей. Лет десять назад из тебя вышел бы смышленый унтер. Теперь станешь сначала палачом, а потом смазкой для механизма. Для шестеренок истории. И тебя перемелет в труху.

Презрение, немного злобы, жалость, еще что-то и снова презрение. Интересная смесь. Она странно дышала. Слишком тяжело и глубоко. Нервы?

— А вас не перемелет?

— Я дралась и проиграла. — ответила Элен, снова поворачиваясь ко мне лицом. Вызов и презрение читались в темно-синих глазах. — Но у меня был шанс на победу. Тебя если не враги, то свои прикончат. Проклятье, закурить бы… — голос ее дрогнул, а затем она вдруг пошатнулась.