— Зачем?

— Для друзей? — предположил он.

— У меня нет друзей.

— Возможно, они скоро появятся.

— Тогда им не составит труда называть меня Двадцать Седьмым, — сказал я. — Или какое там имя вы выберете для очередной легенды.

— То есть, внутренней потребности стать кем-то, кроме Двадцать Седьмого, у тебя нет?

— Я не могу стать кем-то другим. Я — это я, и мне все равно, как меня называют.

— Странный ты тип, ну да ладно, — сказал Гриша. — Я вообще о другом. Вот ты, значит, Двадцать Седьмой, а он был Двести Тридцатый, и между вашим про… рождением больше десяти лет разницы, так?

— Производством, ты хотел сказать? — уточнил я, заметив его оговорку.

— Происхождением, — выкрутился он.

— Говори, как удобнее, — сказал я. — Мне все равно.

— Выходит, что за десять лет было выпущено всего двести моделей, — ухмыльнулся он. — По двадцать в год. Штучный товар, получается.

— Получается так, — я уже понял, к чему он ведет, но у меня не было ответа на этот вопрос.

— Товар штучный и дорогой, — повторил Гриша. — Почему же Двести Тридцатым так легко пожертвовали? Только для того, чтобы мы не поняли, что он может на самом деле? Но ведь у нас есть ты, и та часть твоих похождений, о которой нам известно, изрядно впечатляет.

— То есть, ты на сто процентов уверен, что это было не его собственное решение?

— Ну, скажем, на девяносто восемь процентов, — сказал Гриша. — Как ты от них сбежал? Я про первый раз говорю, разумеется.

— Это уже начало допросов?

— Нет, — сказал Гриша. — Это обычная дружеская беседа в ожидании жратвы. Сидим, байки друг другу травим. Ты мне, я тебе. Так как ты сбежал?

— Это было во время боевой операции против «Ватанабэ», — сказал я. — Она прошла неудачно, и вся моя группа погибла. Я решил, что если исчезну сейчас, то меня сочтут мертвым и никто не будет меня искать. По крайней мере, первое время.

— Использовал стечение обстоятельств, получается, — сказал Гриша. — А как мысль о побеге вообще пришла в твою промытую корпоративными гимнами и кодексами голову?

Я пожал плечами.

— А как люди вообще решают перестать быть винтиками в огромной корпоративной машине и обрести свободу?

— Вот только не надо говорить со мной языком плаката или цитировать какие-то мутные левацкие листовки, — сказал Гриша.

— Я родился… ладно, меня вытащили из репликатора и сразу же указали на мое место, — сказал я. — Вот оно, ни вправо, ни влево, ни вверх, ни вниз. В какой-то момент, наверное, оно перестало меня устраивать.

— Но ведь, как я понимаю, никого больше не перестало?

— Я про других ничего не знаю и говорю только о себе.