Смешно было наблюдать за дежурным по кораблю, который тишком стянул бутерброд с подноса и «замял» его, отойдя в сторону.
Разрядил обстановку старпом. Скопин ветрено вошёл в рубку, смахнув на лету закуску, разразился чередой вопросов и комментариев:
— Кого стои́м? Кому ждём? О! С тунцом (о бутерброде), а нас, героев израненных, овсянкой душат там. Что за остров? Где пальмы и экзотические аборигенки? Долго будем стоять? В этих местах, говорят, прекрасная рыбалка!
Видок у старпома был ещё тот: пилотка надета скособоченно, чтобы скрыть выстриженные волосы вокруг ран, надетая под расхристанную «больничку» тельняшка, а чёрная повязка на глазу придавали ему пиратское обличье. О чём ему не преминули сказать.
Тот довольно осклабился (видимо, зная) и, поддерживая образ, закаркал:
— Пиастр-ры! Пиастр-ры! Мы на этом острове будем прятать свои сокровища? Пономарёв уже прививки тропические ширяет.
— Что у тебя с глазом? — Терентьев тоже попался на этот бурный оптимизм, но счёл нужным восстановить дисциплину. — Смотрю — уже носишься. Идёшь на поправку?
Скопин сразу слегка поскучнел:
— Ты знаешь, так-то получше, но когда башкой резко поведёшь — глаза, блин, разъезжаются, — и подмигнул, не унывая. — А мне кликуху «Косой» получить не очень-то хочется!
— «Как что, так сразу косой», — тут же поддакнул цитатой штурман.
— Но-но! — весело зыркнув, укоротил Скопин. И продолжил допытываться, наскоро оглядев карту с прокладкой и тут же разложенные наброски эртээсника. — Что у нас с обстановочкой?
Разъяснили, описали, показали. И про «подвиг разведчика» с признаниями цэрэушника, и про озарения эртээсников со снарягой «камова». И нынешнюю диспозицию.
Было видно, что, несмотря на принятые решения, Терентьева очень интересует точка зрения его старшего помощника.
Скопин минут пять только вникал, потом выдал, почесав небритость подбородка:
— С «Орионом»-то явно решится не за полбутылки коньяка, а за триста водки!
— Это как? Ты тут не эзопничай… навёл тут, понимаешь, аллегорий.
— Потому что полбутылки коньяка можно растянуть на пару часов, а триста водки — два маха по сто писят и всё! — продолжал в том же духе Скопин. — Если они нас «срисуют», то это сразу будет понятно — совершит облёт. А вот по поводу всего остального… Н-ндя-я! И где тот безымянный, наверняка грустный в своей будке пёс?
— Какой пёс? — Полное недоумение.
— А тот, который «а пёс его знает?».
Терентьев готов был уже закипеть, когда, наконец, услышал нечто дельное.
Взглянув более внимательно на карту с «трудами» эртээсника, потом оценивающе на угрюмый серо-коричневый Южный, старпом скривился: