Автомобиль свернул с центральной улицы на трассу и набрал скорость. Дальше ехали молча. Каждый занимался своим делом и сидел, погруженный в собственные мысли.

Они не успели опомниться, как были уже в пригороде Владимира. Машина повернула в тихий переулок, затем ещё раз, и ещё, углубляясь в застройку, которая была редкой и респектабельной. Тот район, где селились люди, которым было что скрывать за высокими заборами — не обязательно дурное, но непременно дорогое.

Машина остановилась у кованых ворот, за которыми виднелся добротный двухэтажный особняк из тёмного кирпича. Не вызывающий, не кричащий, но основательный, как человек, которому не нужно хвастаться, потому что все и так знают, чего он стоит. Невысокая ограда, аккуратная дорожка, расчищенная от снега, пара голых лип у входа, качели во дворе, засыпанные белым.

Семейный дом. Крепкий, тихий, надёжный.

Демидов открыл дверцу.

— Благодарю, Аркадий Платонович. Геннадий Иванович. Буду к горячему.

Журавлёв не поднял глаз от планшета. Коростелёв кивнул — коротко, как ставят точку в предложении. Дверца захлопнулась, и чёрный автомобиль тронулся с места, почти бесшумно, как большое ленивое животное, которое решило прогуляться. Красные огни задних фар мигнули на повороте и исчезли.

Демидов стоял у ворот.

Он не двигался несколько секунд, провожая взглядом удаляющийся автомобиль, и только когда тот окончательно скрылся из виду, его лицо изменилось.

Та самая, дежурная, приклеенная намертво улыбка слетела, как осенний лист на ветру. Под ней обнаружилось нечто другое.

Он толкнул калитку и быстро зашагал по дорожке к дому.

Входная дверь распахнулась раньше, чем он успел взяться за ручку. На крыльцо вылетел мальчик лет семи, круглолицый, вихрастый, в тёплых домашних штанах с мишками и мягких тапках, которые шлёпали по ступеням с пулемётной частотой.

— Папа! — мальчик врезался в Демидова с такой силой, что тот невольно отступил на полшага. Мелкие руки обхватили его за бёдра, вихрастая макушка ткнулась в живот. — Папа, иди посмотри! Скорее! Ну скорее же!

Демидов положил ладонь на голову сына. Машинально, привычно. Но его глаза уже смотрели поверх вихрастой макушки, в глубину дома, и в них мелькнуло что-то, чего семилетний мальчик не мог заметить, а если бы заметил — не смог бы объяснить. Что-то холодное.

— Кирилл, — произнёс он ровно. — Что случилось?

— Там! — мальчик тянул его за руку с напором бульдозера. — Он такой смешной! Но молчит! Я всё утро с ним сижу, а он молчит и молчит! И смотрит! Я ему говорю «привет», а он хвостом дёргает, но не отвечает!