Философия от трёхсотлетнего призрака. Утешает примерно так же, как диагноз «опухоль, но, возможно, доброкачественная».

Дверь бокса открылась.

Я обернулся. Каждый звук, каждое движение в периферийном зрении теперь проходило через фильтр подозрения, и я ненавидел это ощущение, потому что подозрение — яд для лекаря. Начинаешь подозревать — перестаёшь доверять, перестаёшь доверять — перестаёшь лечить. Но выбора не было.

Семён.

Он стоял в дверном проёме, с тёмными кругами под глазами, которые за последние сутки стали ещё глубже и приобрели тот характерный фиолетовый оттенок, который бывает у людей, которые не спят не потому, что не хотят, а потому что не могут.

Халат мятый, но чистый — сменил, видимо, тот, в котором дежурил ночью. Волосы влажные, зачёсаны назад. Пытался привести себя в порядок. В руках — планшет с назначениями, зажатый с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Но глаза были спокойными. Или, точнее, тем особенным видом спокойствия, которое приходит к человеку, когда самое страшное уже случилось и оказалось пережитым. Не лёгкость, нет. Скорее та устойчивость, которую даёт тяжёлый фундамент: ты стоишь не потому, что тебе легко, а потому что научился стоять, когда тяжело.

— Илья? — он заглянул внутрь, увидел меня у койки и чуть расслабился. Плечи опустились на полсантиметра, хватка на планшете ослабла. — Проверяешь?

Я посмотрел на него. Парень, который вчера чуть не потерял единственного родного человека. Который стоял в этом самом боксе и смотрел, как Тарасов режет горло его дяде, чтобы поставить трахеостому. Который бежал по лестнице и звонил мне, и его голос ломался в трубке на каждом слове.

Парень, который, несмотря на всё это, пришёл на дежурство, взял планшет и пошёл проверять назначения. Потому что он лекарь. Потому что его так научили.

И я должен сказать ему: «Семён, твой дядя, возможно, помечен сильнейшим менталистом-отступником, который охотится на духов-хранителей, и неизвестно, что вообще от него можно ожидать»?

Нет. Не должен. Не сейчас. Не с этим количеством данных.

Пока нет стопроцентных доказательств нужно молчать. Потому что есть вещи, которые ломают людей. Не физически, не магически — информационно. Одна фраза, сказанная не вовремя, способна разрушить то хрупкое равновесие, на котором Семён держался последние двадцать часов. И если он сломается сейчас, здесь, рядом с дядей, которого только-только вытащили с того света, — я не смогу его собрать обратно. Не хватит ни Искры, ни слов, ни опыта.

Молчать. Наблюдать. Собирать данные. Защищать. Именно в таком порядке.