Троянский конь прям.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и боль немного отрезвила бегущие вразнос мысли.

Стоп. Контраргументы. Без них это все паранойя, а паранойя убивает диагноста вернее, чем некомпетентность.

Болезнь была настоящей. Я видел это своими глазами. Не через Сонар. Кожа, которая рвалась от прикосновения. Сосуды, лопавшиеся под давлением патологического белка. Кровь, густая и мутная, забитая амилоидными фибриллами, которые оседали на фильтре плазмафереза бесформенными хлопьями.

Тарасов ставил подключичный катетер и матерился, потому что вена рассыпалась под иглой. Ордынская держала биокинетический барьер на износ, удерживая ткани от распада. Зиновьева считала показатели, и цифры были реальными, объективными, не зависящими ни от какого ментального воздействия.

Нельзя подделать разрыв вены. Симулировать отложения амилоида в тканях тоже нельзя. А обмануть центрифугу плазмафереза, которая физически, механически отделяет патологический белок от крови так вообще невозможно.

Менталист может обмануть разум, но не может обмануть машину. Центрифуге плевать на иллюзии — она крутится с заданной скоростью и фильтрует то, что есть.

Значит, амилоидоз настоящий. Величко действительно болен. Действительно чуть не умер. И действительно лежит сейчас в медикаментозном сне, пока его организм медленно, неохотно, по клеточке отвоёвывает обратно то, что отнял патологический белок.

Но метка тоже настоящая. Шипа не ошибается в таких вещах. Три века хранительского опыта — это не интуиция, а диагностический инструмент, откалиброванный столетиями.

Вывод? Пока ничего не доказано.

Возможно, на Величко просто след. Шлейф. Тень. Он ведь жил и работал во Владимире, в той самой больнице, хранителем которой была Шипа. В той самой больнице, откуда пропал Ворон, откуда тянулись нити к исчезнувшим духам, откуда воняло Архивариусом, как из открытой канализации.

Величко мог просто пройти мимо. Просто оказаться в неправильном месте в неправильное время и собрать на себя чужой след, как белый халат собирает запах дезинфекции.

А мог и не просто.

Расслабляться нельзя. Выводы делать рано. Данных мало, эмоций много, а эмоции — худший советчик диагноста.

— Куда ведёт этот запах? — спросил я, глядя на Шипу. — Можешь проследить? Определить источник?

Кошка наконец обернулась. Зелёные глаза посмотрели на меня с выражением, в котором кошачье высокомерие боролось с чем-то, подозрительно похожим на досаду.

— Я не ищейка, двуногий, — фыркнула она, и хвост раздражённо дернулся. — Это просто шлейф. Тень. Остаточный след на ауре, как грязь на подошве. Я чувствую его, но он не ведёт никуда. Он просто есть.