Интубационная трубка, подключённая к аппарату ИВЛ. Подключичный катетер с вазопрессорами. Бедренный катетер, от которого тянулась магистраль к плазмаферезной установке. Три капельницы на штативе, каждая со своей задачей, своим ритмом, своей скоростью. Семен и Тарасов сделали хорошую работу ночью — по листу назначений видно, что всё отработано чётко, без сбоев.

Я подошёл к койке, машинально проверил капельницы, глянул на показания монитора, оценил цвет кожи пациента — бледный, но уже без той мертвенной серости, которая пугала меня вчера. Пульс ровный, дыхание аппаратное, зрачки реагируют. Живёт.

И тут Шипа, которая до этого момента бесшумно стояла у дверного проёма, вздыбила шерсть.

Я не сразу заметил — обернулся только на звук, низкий, горловой, вибрирующий, похожий на рычание электрического трансформатора. Шипа стояла, выгнув спину дугой, и каждый призрачный волосок на её полупрозрачном теле встал дыбом, как иголки на дикобразе. Хвост распушился втрое, уши прижались к голове, а глаза — зелёные, обычно холодные и оценивающие — горели сейчас так, словно за ними включили аварийную подсветку.

Она смотрела на Величко.

Нет, не на Величко. Сквозь него. Или на что-то, что было внутри, или рядом, или за ним, — что-то, чего я не видел, но что Шипа видела с такой ясностью, что всё её трёхсотлетнее самообладание разлетелось в мелкие осколки за долю секунды.

— Шипа? — позвал я тихо. — Ты чего?

Она не ответила. Вместо этого — прыгнула. Одним длинным, текучим движением, как струя воды, пущенная из шланга, перемахнула через аппаратуру и приземлилась прямо на грудь Величко. Её призрачные лапы утонули в больничном одеяле, не примяв ткани, — бесплотная, она не имела веса, но от удара её приземления по палате прокатилась волна, которую я почувствовал не кожей, а чем-то более глубоким, каким-то рецептором, для которого у медицины обоих миров нет названия.

— Шипа! — я шагнул к койке. — Слезь с него! Он пациент, а не когтеточка!

Кошка зашипела. Не на меня — на Величко. Или на то, что пряталось в Величко. Шерсть на её загривке стояла дыбом, полупрозрачное тело светилось ядовитой зеленью, и из горла вырывалось непрерывное, утробное рычание, в котором древний инстинкт хранителя перемешался с чем-то ещё — чем-то первобытным, до-человеческим, тем, что существует на границе между духом и зверем.

Кардиомонитор пискнул, выбив экстрасистолу. Потом ещё одну. Ритм дрогнул, но удержался, вернулся в норму, и зелёная линия снова побежала ровными зубцами.

Я замер.

Шипа не нападала на пациента. Она его защищала.