Семён поднялся со стула. Я слышал, как он подошёл ближе, как его дыхание участилось — парень считывал атмосферу, даже не понимая деталей. Хороший инстинкт. У лекарей, которые выживают, он развит на уровне подкорки.

— Илья? — тихо позвал он. — Что-то случилось?

Я убрал телефон в карман.

— Пока не знаю, — ответил я, и это была правда. Самая честная и самая бесполезная правда, какую можно произнести в такой момент. — Но план только что изменился. Никто не входит в этот бокс без моего разрешения. Никто. Ни сёстры, ни дежурный лекарь, ни чёрт лысый. Если кто-то подойдёт к двери и скажет, что он от Серебряного, — не открывать. Звать меня.

Семён не спросил «почему». Кивнул. Взял стул, подтащил его к двери и сел, положив планшет на колени. Жест простой, незамысловатый. Но за этим жестом стояла готовность, которую не вычитаешь в учебниках. Она появляется у людей, когда они решили, что с этого места не сдвинутся.

За окном выла метель.

* * *

Грузовик стоял.

Движок работал на холостых, кузов подрагивал от мелкой вибрации дизеля, но колёса не крутились. Минуту назад машина начала замедляться — плавно, осторожно, как замедляется автомобиль, упирающийся в стену тумана, — а потом встала намертво. Щелчок ручного тормоза, матерный вздох водителя за перегородкой, приглушённый металлом и брезентом.

Холод ввалился в кузов через щели в тенте. Не обычный февральский мороз. Этот холод был другим. С привкусом чего-то, чему Фырк не сразу нашёл определение, пока определение не нашло его само.

Озон.

Резкий, металлический запах, такой бывает после грозы, только грозы в феврале не бывает, а этот запах хлестал в щели между брезентовыми полотнищами вместе со снегом, который тоже был неправильным — слишком мелким и колючим, больше похожим на ледяную крупу.

Фырк лежал на полу кузова.

Горение прекратилось где-то после первого часа, уступив место тупой, ноющей пустоте, которая была хуже боли, потому что пустота означала, что нервные окончания начали отключаться, а это значило, что ткань умирает.

Ворон сидел рядом. Его чёрные перья были взъерошены, клюв приоткрыт, дыхание частое и хриплое. Атрофированные мышцы подрагивали под перьями, как натянутые струны.

Но глаза были живыми и настороженными. И когда в кузов ударил этот неправильный ветер с неправильным снегом, Ворон поднял голову, раздул ноздри, вдохнул глубоко, и его зрачки сузились до точек.

— Пушистый, — голос Ворона, обычно хриплый и слабый, сейчас прозвучал с той резкостью, которая бывает у старых солдат, когда они слышат знакомый звук. — Принюхайся.