Имя ударило по ординаторской, как камень по стеклу.

Зиновьева, обычно невозмутимая до состояния хирургического инструмента, вдруг округлила глаза и прижала ладонь к груди — жест, который смотрелся у нее крайне непривычно.

— Та самая Милана? — переспросила она, и голос её дрогнул с такой откровенной восторженностью, что я на секунду подумал, уж не подменили ли мне диагноста. — Которая пела на коронации? Боже мой. Вы серьёзно? У неё же голос… я была на её концерте в Петербурге прошлой зимой, стояла во втором ярусе, и у меня мурашки бежали от макушки до пяток. Это… это нечто божественное, по-другому не скажешь.

Я посмотрел на нее. Александра Зиновьева, женщина-термометр, которая считала проявление эмоций разновидностью профессиональной деформации, только что покраснела и заговорила, как восторженная девчонка на первом свидании.

Чудны дела твои. Оказывается, у неё есть слабое место. И это слабое место поёт поп-музыку.

Ордынская тихо ахнула и начала торопливо поправлять халат, разглаживая невидимые складки, заправляя выбившуюся прядь за ухо, словно готовилась к выходу на сцену. Её щёки залило румянцем — розовым, нежным, до самых ушей.

Семён замер с открытым ртом, забыв про кружку, которая зависла на полпути между столом и губами, и чай из неё медленно стекал тонкой струйкой на колено. Он этого не замечал.

— Офигеть, — произнёс он с такой искренней интонацией, что слово прозвучало почти поэтично. — Она… ну, вы понимаете… — он неопределенно махнул рукой, облив чаем подлокотник, и покраснел ещё сильнее, чем Ордынская. — Она реально классная.

Коровин поглаживал подбородок и молчал, но в уголках его глаз мелькнуло что-то, подозрительно похожее на сочувствие. Старый лис понимал: когда молодёжь приходит в экстаз от имени пациентки, лечить её будет вдвойне сложнее, потому что объективность покинет палату вместе со здравым смыслом.

Единственным, на кого имя Раскатовой не произвело ровным счётом никакого впечатления, оказался Тарасов. Он демонстративно, с оглушительным шелестом перевернул страницу журнала «Охота и рыбалка».

— Раскатова? — переспросил он, не поднимая головы от статьи про зимнюю ловлю щуки. — Это которая воет, как мартовская кошка? Я однажды в госпитале слышал из радио, думал — у кого-то дренаж засвистел. У нас тут, простите, реанимация или бордель? Мы серьёзных людей лечим или автографы раздаём?

Штальберг метнул в него возмушенный взгляд, но Тарасов сидел, как памятник безразличию, и барон решил не тратить снаряды на укреплённую позицию.

Я стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и в моей голове раскладывалось всё, что я знал о Милане Раскатовой. А знал я, к сожалению, достаточно, потому что в этом мире было невозможно не знать о ней: информация просачивалась отовсюду.