Двадцать лет. Самородок из Новосибирска. Дочь школьной учительницы и заводского инженера, обнаруженная местным хормейстером в возрасте семи лет и с тех пор стремительно взлетевшая по лестнице, которую обычные певицы карабкаются десятилетиями.

Диапазон в четыре октавы — от бархатного контральто до хрустального сопрано, способного резать стекло. Дебют в четырнадцать.

Первый стадион в шестнадцать. Выступление перед императорской семьёй в восемнадцать. Двадцать миллионов проданных пластинок к двадцати годам. Три тура подряд без перерыва.

Обложки всех журналов, от «Светской хроники» до «Медицинского вестника», который зачем-то опубликовал статью о влиянии её голоса на частоту сердечных сокращений у слушателей.

И, разумеется, слухи. Много слухов. Успокоительные за кулисами. Отменённые концерты. Скандальное интервью, в котором она послала журналиста матом в прямом эфире. Сплетни о нервных срывах, о таблетках, о каком-то инциденте в гостинице Казани, подробности которого варьировались в зависимости от источника, но общий знаменатель был один: девочка горит. Быстро, ярко, и никто не удосужился включить огнетушитель.

Знакомая история. В прежней жизни я оперировал десятки таких: молодых, талантливых, выжатых до последней капли индустрией, которая потребляла людей, как центрифуга потребляет кровь, и выплёвывала отработанный материал. Только вместо плазмы и эритроцитов она отделяла деньги и славу от здоровья и рассудка.

Я посмотрел на Штальберга, который сиял с энтузиазмом рождественской ёлки, и мысленно вздохнул.

— Глеб, — произнёс я тихо, так, чтобы слышал только Тарасов. — Впервые с тобой согласен. Нам только цирка с конями не хватало. У нас Величко в реанимации, завтра спецгруппа менталистов приезжает, а этот меценат хренов поп-диву притащил. Как будто мало у нас развлечений.

Тарасов скосил на меня глаз поверх журнала, и в его взгляде мелькнуло мрачное удовлетворение человека, чью позицию наконец оценили по достоинству.

— Я тебе давно говорил, шеф, — буркнул он одними губами. — Этот барон доведёт нас до цугундера. Помяни моё слово.

Вот так незаметно, найдя общего врага, мы перешли на «ты» и я был не против.

Штальберг тем временем не замечал наш шёпот. Он пребывал в состоянии эйфории, граничащей с маниакальным эпизодом, и остановить его было так же реально, как остановить лавину вежливой просьбой.

— Вы не представляете, как это произошло! — барон расхаживал по ординаторской, и его дорогие туфли цокали по линолеуму с ритмичностью метронома. — Вчера вечером, концерт во Владимире, Дворец культуры, полный зал, двенадцать тысяч человек. Я сижу в ложе, антракт, выхожу в фойе, и вдруг — шум за кулисами. Прибегает администратор, белый как мел, трясётся: «Ваше благородие, помогите, Раскатовой плохо!» Я, разумеется, иду. Захожу в гримёрку — а там она. Сидит в кресле, бледная, как эта стена, руки дрожат, дышит через раз. Личный лекарь суетится, нашатырём машет, «скорую» зовёт, а толку ноль. «Скорая» — сами понимаете, они ей либо анальгин дадут, либо в районную больницу увезут, где ей пропишут горчичники и молитву.