Если он закричит, Демидов точно определит, где он. Если он потеряет сознание, он застрянет в щели, и Демидов просто вытащит его за хвост.

Не кричать. Не отключаться. Ползти.

Задние лапы протиснулись. Хвост.

Фырк рухнул внутрь вентиляционного короба. Темнота. Пыль. Тесное металлическое пространство, пахнущее ржавчиной и мышиным помётом. Стенки короба были холодными и чуть влажными от конденсата, и Фырк лежал на этом холодном металле, прижимая содранный бок к полу, и дышал.

Рвано, часто, со свистом, втягивая пыльный воздух маленькими судорожными глотками. Кровь текла из раны, впитывалась в пыль, и каждый вдох отдавался в ободранном боку такой болью, что хотелось выть.

Фырк перевернулся, сжал лапку и пополз дальше. Медленно, тяжело, оставляя на пыльном металле тёмную дорожку крови.

Держись, двуногий. Я иду.

* * *

Муром за лобовым стеклом тонул в снегопаде. Фонари расплывались жёлтыми кляксами, дворники скребли по стеклу с монотонным скрипом, и я вёл машину, как ведут её лунатики — руки на руле, глаза на дороге, а голова за сорок километров отсюда, в палате, где зелёная кривая монитора чертила сердцебиение девушки, которая час назад умирала у меня на руках.

Раскатова.

Я прокручивал мысли в голове по кругу, как заевшую пластинку. Причина неизвестна. Два слова, от которых у любого врача начинает сосать под ложечкой, потому что «причина неизвестна» означает «может повториться в любой момент». Пропофол удерживает её в коме, аппарат дышит за неё, мониторы следят за каждым ударом сердца. Но если невидимая пробка снова упадёт на клапан, если сердце снова остановится, пока она лежит горизонтально…

Хватит. Утром ЧПЭхоКГ. Утром найдём ответ. Или не найдём, и тогда придётся искать дальше.

Я припарковался у подъезда и заглушил мотор. Посидел минуту, откинувшись на подголовник. За окном кружил снег, мелкий и колючий, и фонарь над подъездом моргал, как глаз сонного великана.

Минута закончилась. Они всегда заканчиваются.

Подъезд, лестница, третий этаж. Наша съёмная двушка в кирпичной пятиэтажке, с обоями в цветочек. Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула, и первое, что я почувствовал, был запах. Вернее, его отсутствие. Ни ужина, ни кофе, ни того чуть горьковатого аромата гречневой каши, которую Вероника варила по вечерам, когда ждала меня с работы.

Пахло остывшим чаем.

И тишиной.

Это меня насторожило сразу, ещё до того, как я снял куртку. Вероника всегда включала фон. Радио, музыку, ток-шоу, хоть бы утюг, лишь бы что-то звучало. Она говорила, что в тишине думается слишком громко, и я её понимал. У людей, которые работают на «скорой», тишина ассоциируется с плохим. С тем моментом, когда в салоне машины отключается монитор и остаётся только молчание.