— Тот дом, который мы покупаем. Прежние владельцы купили его пять лет назад. Семья: муж, жена, сын. Сын одарённый. Они использовали «Имперскую субсидию на одарённого ребёнка» при покупке. Знаешь эту программу?

Я знал. Аналог материнского капитала, только не за второго ребёнка, а за первого с магическими способностями. Империя поддерживала рождаемость одарённых: если в семье рождался ребёнок с подтверждённым магическим даром, родители получали субсидию на жильё. Хорошая программа, правильная. С одной оговоркой.

— Они обязаны были выделить ребёнку долю в собственности, — сказал я. — Когда погасят ссуду.

— Именно. И погасили. Полтора года назад. А долю выделить забыли. Или не забыли, а решили, что и так сойдёт. Мало ли, ребёнок маленький, кому он нужен, потом разберёмся. И когда мы стали выходить на сделку, и юристы полезли в реестр всерьёз, оказалось, что права ребёнка нарушены. Опекунский совет наложил вето. Пока права не будут восстановлены, продать дом нельзя.

Я почувствовал, как внутри меня что-то медленно разжимается. Как пружина, которую натянули до звона и которая вдруг, щелчок, пошла обратно. Мышцы, которые я не замечал, потому что они были напряжены так давно, что стали фоном, начали расслабляться одна за другой.

Не Архивариус. Не снайперский удар и не объявление войны.

Просто бюрократия Российской Империи, в которой бумажки живут своей жизнью, и эта жизнь не имеет ни малейшего отношения к тайным орденам.

Я выдохнул.

— Сколько это займёт? — спросил я.

— Риелтор говорит, месяца три-четыре, если продавцы пойдут навстречу и подадут документы в Опекунский совет сами. Полгода, если упрутся. Год, если дело уйдёт в суд.

— А продавцы? Они в курсе?

— Конечно! Риелтор сообщил, что это в их же интересах быстрее продать дом.

Три-четыре месяца. Полгода. Год. Цифры, которые час назад показались бы мне катастрофой, сейчас звучали как лёгкий насморк после подозрения на пневмонию. Подумаешь, месяцы. Дом стоит на своём месте, фундамент не треснул, крыша не провалилась. Ждал сто лет, подождёт ещё полгода.

Вероника молчала. Обычно она встречала проблемы с тем же выражением лица, с каким встречала вызовы на «скорой»: собрано, деловито, без лишних эмоций. Но дом был другим. Дом был не проблемой, а мечтой, а мечты устроены иначе, чем проблемы. У них нет протокола. Их нельзя вылечить адреналином и компрессиями.

— Илья, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. Самую малость, на полтона, но я услышал, и от этого полутона у меня сжалось сердце. — Это ведь месяцы работы. Бумажки, заседания, ожидание. А я уже шторы выбрала. Льняные, в гостиную. Бежевые, с рисунком, похожим на колосья. Я нашла их в каталоге позавчера и представляла, как они будут выглядеть с утренним солнцем. Как свет будет проходить сквозь ткань. Я так хотела успеть до весны, чтобы встретить первый снег в нашем доме, в нашей гостиной, с нашими шторами.