Я усмехнулся, подвинулся к ней и обнял. Рукой за спину, притянул к себе. Она уткнулась лбом мне в грудь, и я почувствовал, как её плечи чуть подрагивают. Не плачет. Сдерживается.

— Ну и пусть месяцы, — сказал я тихо, в её макушку, вдыхая запах её волос, знакомый, родной, пахнущий шампунем и чуть-чуть больницей, потому что больничный запах не смывается до конца никогда. — Дом стоит сто лет и нас подождёт. Стены на месте, крыша на месте, яблони в саду на месте. Никуда он не денется, пока мы тут бумажки перекладываем. Главное — никто не умер, никто не болен. Ну, то есть, у меня в палате лежит певица в коме, но это другая история. А шторы повесим позже. Зато будет время выбрать диван.

Она фыркнула. В грудь, тёплым воздухом. Почти смех.

— Диван?

— Диван, — подтвердил я. — Ты видела, какие диваны продаются в Муроме? Это же национальное бедствие. Железные каркасы, обитые материалом, который оптимисты называют велюром, а реалисты — мешковиной. Нам нужен нормальный диван. Мягкий, глубокий, чтобы в нём утонуть и не хотеть вставать. Вот на его поиски уйдёт полгода, как раз в тему.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Я видел блеск её глаз, и этот блеск был уже не слёзным, а другим. Тем, который я любил больше всего.

— Ты специально про диван, чтобы я перестала думать о шторах?

— Работает?

— Немного.

— Тогда давай я ещё про кухонный гарнитур расскажу. Я там видел один, в каталоге, с мраморной столешницей и…

— Заткнись, Разумовский, — сказала она и поцеловала меня.

Я заткнулся. С удовольствием.

Напряжение этого дня — Раскатова, реанимация, Штальберг, Величко, метка, риелтор, иск — всё это осталось за порогом спальни, как грязные ботинки остаются в прихожей. На время. На несколько часов. Достаточно, чтобы вспомнить, ради чего вообще всё это.

В семь утра я уже стоял в Центре.

Малая операционная была предметом моей тихой гордости и громкого раздражения одновременно. Гордости — потому что в ней стоял аппарат УЗИ экспертного класса, один из трёх в Муромской губернии, с возможностью чреспищеводной эхокардиографии.

Раздражения — потому что Штальберг, оборудуя помещение, руководствовался не столько медицинскими стандартами, сколько своим представлением о том, как должна выглядеть «операционная будущего», и результат напоминал гибрид хирургического кабинета с кабиной космического корабля.

Мониторы на стенах. Подсветка пола. Автоматические жалюзи на окнах. Музыкальная система, которую я первым делом отключил и запретил включать под страхом увольнения, потому что оперировать под Вивальди я отказывался принципиально.