Сейчас в операционной царил рабочий полумрак. Он нужен для ультразвукового исследования: основной свет выключен, горят только мониторы аппарата, заливая пространство мягким голубоватым свечением. На экране мерцала заставка, ожидая сигнала датчика.

Тарасов был уже здесь. Стоял у столика с инструментами и раскладывал всё необходимое. Шприцы с седацией в одном ряду, интубационный набор в другом, мешок Амбу наготове, адреналин под рукой.

На отдельном лотке лежал зонд для чреспищеводной эхокардиографии — длинный, чёрный, толщиной с указательный палец, с ультразвуковым датчиком на конце. Выглядел он, прямо скажем, устрашающе. Как маленькая чёрная змея с электронной головой.

— Утро, командир, — Тарасов кивнул, не отвлекаясь от раскладки. — Пациентка стабильна. Ночь без происшествий. Пропофол держит, ритм ровный, давление сто на шестьдесят пять.

— Хорошо. Когда привезут?

— Через двадцать минут. Коровин пошёл за каталкой.

Я кивнул и подошёл к аппарату. Включил режим ЧПЭхоКГ, проверил настройки: частота датчика, глубина сканирования, допплеровский режим для оценки кровотока. Всё в порядке. Аппарат готов. Осталось найти того, кто будет им управлять.

Зиновьева появилась в дверях через пять минут. Халат застёгнут на все пуговицы, волосы собраны в тугой узел, на лице выражение — сосредоточенная тревога.

Александра Зиновьева была лучшим ультразвуковым диагностом в нашем Центре. Она могла читать эхокардиограмму, как опытный чтец читает рукопись: быстро, точно, улавливая нюансы, которые другие пропускали.

Но чреспищеводное ЭхоКГ — это больше манипуляция. Нужно ввести зонд в пищевод пациента, провести его мимо корня языка, мимо глоточного рефлекса, мимо всех защитных механизмов организма, которые кричат «не пускай!», и установить датчик точно за левым предсердием. Нужны руки. Уверенные, спокойные руки, привыкшие к сопротивлению живой ткани.

А Зиновьева… Её руки привыкли к клавиатуре компьютера и страницам учебников. Манипуляции с инструментами, которые вводятся внутрь тела, были не её территорией, и она это знала, и от этого знания нервничала.

— Ты готова? — спросил я, когда она подошла к аппарату.

Зиновьева посмотрела на зонд, лежащий на лотке, и я заметил, как её пальцы чуть дрогнули. Совсем чуть-чуть, на грани видимости. Она тут же сжала руки в кулаки, разжала, сжала снова. Разминка. Снятие тремора.

Я мог и сам все это сделать. Но было одно большое «но». Если они не начнут это делать под моим контролем, то и никогда не научатся. Что они будут делать когда меня не будет рядом. А мне нужно было, чтобы и в мое отсутствие Центр работал, как часы.