— Милана, — сказал я, и мой голос прозвучал серьёзно, весомо, но без тяжести. — Мы нашли причину.

Пауза. Короткая. Достаточная для того, чтобы слова дошли.

— Вы не сумасшедшая. Ваши обмороки — не нервы, не психосоматика и не истерия. Они реальны. У них есть физическая, измеримая, видимая на экране причина. И мы её нашли.

Лицо Миланы дрогнуло. Я видел, как трещина прошла по её каменной маске, и за маской…

Надежда, пожалуй.

Я достал планшет. Развернул его экраном к ней. На экране, в замедленной петле, пульсировало её сердце: чёрно-белое кино, снятое чреспищеводным датчиком с расстояния в миллиметры. Камеры, клапаны, поток крови. И тень. Маленькая, полупрозрачная, покачивающаяся на ниточке, как маятник.

— Видите это? — я указал пальцем на тень. — Вот эта штука, которая болтается в камере вашего сердца, — это опухоль. Миксома. Она доброкачественная, но работает как пробка в ванной. Когда вы ложитесь, она всплывает и не мешает. Но стоит вам встать, подпрыгнуть, наклониться, или просто резко выпрямиться, — гравитация тянет её вниз, и она затыкает клапан. Кровь перестаёт поступать в мозг. Вы теряете сознание. Если затыкает надолго — сердце останавливается.

Милана смотрела на экран. Её глаза, минуту назад мутные и сонные, были широко распахнуты, сфокусированы, ясны. Она смотрела на маленькую тень в своём сердце так, как смотрят на врага, которого наконец увидели в лицо после трёх лет анонимной войны.

— Вот почему вы падали на концертах, — продолжил я. — Вот почему семь лекарей ничего не нашли: эта штука по плотности почти неотличима от крови. Она прозрачная для обычного ультразвука. Хамелеон. Мы увидели её только специальным датчиком, введённым через пищевод, вплотную к сердцу, с максимальным разрешением.

Молчание.

Потом Милана заплакала.

Тихо. Без рыданий и всхлипов. Слёзы потекли из глаз. Лицо при этом не сморщилось, а осталось таким же неподвижным, каменным, только мокрым.

Я ждал, потому что эти слёзы нужно было выплакать.

— Боже, — выдохнула она. Голос дрожал, срывался, но слова были внятными. — Значит… я не схожу с ума? Оно настоящее? Вот это… вот эта штука… Она настоящая?

— Настоящая, — подтвердил я. — Полтора-два сантиметра в диаметре. Мягкая, на тонкой ножке. Прикреплена к перегородке внутри сердца. Абсолютно реальная.

— Вы можете это убрать? — спросила она, и в её голосе было столько надежды, что у меня на секунду перехватило горло. Потому что этот вопрос задают все пациенты, которым наконец поставили диагноз после долгой неизвестности.

Все, без исключения. И каждый раз этот вопрос звучит одинаково: как последний шанс.