— Через час, — ответил я. — Подготовка операционной, укладка, введение в наркоз. В час ночи — разрез.

Кормилин кивнул и полез в карман за леденцом. Вишнёвый. Развернул фантик, положил на язык, хрустнул.

— Прекрасно, — сказал он. — Я буду у машины. Мне нужно ещё раз проверить уровень калия в кардиоплегическом растворе и откалибровать датчик температуры. Если пришлёте кого-нибудь с ещё одной чашкой чая, буду признателен.

Час ночи.

Операционная. Свет бестеневых ламп, белый, ровный, беспощадный, заливающий каждый квадратный сантиметр стерильного пространства. Воздух прохладный.

Милана Раскатова лежала на операционном столе. Голая, если не считать стерильных простыней, которыми было укрыто всё, кроме грудной клетки.

Руки разведены в стороны и зафиксированы на подлокотниках. Голова запрокинута, в трахее — эндотрахеальная трубка, подсоединённая к аппарату ИВЛ.

Глаза заклеены пластырем.

Артём Воронов, наш анестезиолог, сидел за своей станцией в головном конце стола. Он ввёл Милану в наркоз двадцать минут назад. На его мониторах бежали кривые: всё в зелёной зоне. Пациентка спала глубоко, надёжно, и в её крови циркулировало достаточно препаратов, чтобы не чувствовать ничего следующие несколько часов.

Кормилин стоял за аппаратом в правом углу операционной.

Он успел переодеться в хирургический костюм и шапочку, и очки на цепочке сменились хирургической лупой, сдвинутой на лоб. Перед ним, на уровне груди, возвышался АИК. Кормилин стоял перед ним со скрещёнными на груди руками и смотрел на приборы с выражением капитана подводной лодки, ожидающего команды на погружение.

Тарасов стоял напротив меня, по другую сторону стола. Уже в стерильном халате, в перчатках, в маске.

Зиновьева стояла за малым операционным столиком с инструментами. Её роль сегодня — второй ассистент и мониторинг. Она была бледнее обычного, но руки не дрожали.

Семён стоял у стены, в стерильном костюме, молча. Ордынская замерла чуть в стороне, у стены. Коровин рядом.

Я стоял справа от стола. В халате, в перчатках, в маске, в хирургической лупе. Грудная клетка Раскатовой, обработанная антисептиком, влажно блестела под лампами.

— Все готовы? — спросил я.

— Наркоз стабилен, — отозвался Артём. — Давление сто десять на семьдесят, пульс шестьдесят четыре, сатурация сто процентов. Гепарин введён, АВС более четырёхсот секунд. Кровь свернулась не скоро.

— Аппарат в режиме ожидания, — сказал Кормилин. — Контур заполнен, деаэрирован, температура тридцать два градуса. Готов к канюляции.

— Ассистирую, — коротко сказал Тарасов.

Я посмотрел на грудину Раскатовой.