— С магистром Серебряным, — подтвердил я. — У меня к нему очень серьёзные вопросы по поводу того, кого именно он использовал как наживку для этой операции. Кого поставил сюда, в подвал, рядом с Радуловым, и забыл упомянуть, что этот человек, моя мать.
Балков молчал. Потом он опустил оружие, повернулся к своим людям и кивнул.
— Свободное движение, — скомандовал он. — Контроль периметра. Розовский, вызывай транспорт. Ефимов, свяжись со штабом, мне нужна линия на магистра Серебряного.
* * *
В три часа ночи ординаторская диагностического центра выглядела как поле боя.
На столе стояли четыре пустых кофейных чашки, составленных кольцом вокруг раскрытого справочника по токсикологии, закладки торчали из каждой третьей страницы.
Рядом лежал том Гофмана по гематологии, открытый на главе «Патология гемопоэза», и поверх него, скомканные распечатки ЭКГ, исписанные пометками на полях.
Маркерная доска была заполнена целиком, формулами метаболических путей, схемами кроветворения и гипотезами, каждая из которых была перечёркнута жирной красной линией.
Зиновьева сидела за столом и тёрла покрасневшие глаза. Её очки лежали на столе, потому что глаза устали от фокусировки после восьми часов работы с микроскопом и распечатками. Без них лицо её выглядело младше и уязвимее.
Семён стоял у окна и смотрел на тёмный двор больницы. Фонарь над входом в приёмный покой горел тускло, и в его свете было видно, как мелкий дождь сечёт лужи на асфальте. Последний час он ходил по комнате от окна к двери и обратно, и ноги гудели от усталости, но сидеть он не мог, потому что сидя думалось хуже.
Грач стоял у доски. Маркер в его руке был третьим за вечер, два предыдущих закончились. Грач смотрел на схемы и перечёркнутые гипотезы, он работал на пределе.
В палате четвёртого этажа спал Аркадий Дмитриевич. Или пытался спать. Монитор у его кровати показывал пульс сто десять ударов в минуту, в покое, лёжа, с закрытыми глазами.
Шесть часов назад, когда его привезли из процедурной после стернальной пункции, пульс был восемьдесят четыре. С тех пор он рос, медленно, по два-три удара в час, и кривая на мониторе ползла вверх с неумолимостью графика, направление которого не вызывало сомнений.
— Тахикардия, — сказала Зиновьева, надевая очки и придвигая к себе свежую распечатку с монитора. — Пульс сто десять и растёт. Если его кровь, алхимический суррогат на перфторуглеродах, то вопрос один: почему сердце разгоняется?
Она положила распечатку на стол и постучала пальцем по цифрам.
— Кислородная ёмкость. Перфторуглеродные эмульсии переносят кислород за счёт физического растворения в жидкости, у них нет гемоглобина с его кооперативным связыванием. Ёмкость ниже, и при любом увеличении метаболической нагрузки, при воспалении, при распаде тканей, нагрузка растёт, система не справляется. Суррогат теряет кислородную ёмкость, и сердце компенсирует, гоняя его быстрее. Он задыхается на клеточном уровне, Семён. К утру мы получим инфаркт на фоне тканевой гипоксии.