Грач опустил планшет. Его лицо было серым.

— Нет центра, — сказал он. — Суррогат распределён. Децентрализован. Нет точки, которую можно выключить.

Зиновьева медленно убрала ладонь от губ.

— Эксперимент провалился, — сказала она тихо.

В радиологическом кабинете было тихо, если не считать гудения гамма-камеры и хриплого дыхания Аркадия Дмитриевича. Пульс на мониторе показывал сто сорок восемь и медленно снижался. Серебристое свечение угасало под его кожей.

Семён стоял у кушетки и смотрел на снимок, на равномерное свечение, заливавшее контуры человеческого тела, и думал о том, что Илья на его месте уже придумал бы следующий шаг. У Семёна следующего шага не было.

Грач положил планшет на стол гамма-камеры, повернулся к Семёну и сказал:

— Мне нужно подумать.

Семён кивнул. Думать Грач умел. Вопрос был в том, хватит ли им времени.

* * *

Дирижабль набирал высоту, а я считал вдохи аппарата ИВЛ.

Двенадцать в минуту, дыхательный объём четыреста миллилитров, давление на вдохе восемнадцать сантиметров. Мобильный вентилятор, закреплённый ремнями к переборке грузового отсека, работал ровно, его механический выдох сливался с гулом двигателей, вибрировавшим в полу под ногами.

Анна лежала на реанимационных носилках, зафиксированная ремнями, трубка эндотрахеального тубуса уходила в горло, заклеенная пластырем на подбородке.

Я сидел рядом с ней на откидном сиденье и держал руку на её запястье, считая пульс вручную. Монитор висел на кронштейне над носилками и показывал то же самое, что я чувствовал пальцами.

Восемьдесят два удара, ритм синусовый, наполнение слабое, но стабильное. Систолическое давление девяносто шесть. Инфузомат слева гнал физраствор со скоростью сто двадцать миллилитров в час, инфузомат справа капал норадреналин на ноль-восемь микрограмм в минуту.

Дренаж из операционной раны отводился в градуированный мешок, закреплённый на раме носилок, и за последние два часа отделяемого набралось восемнадцать миллилитров, прозрачного, без примеси крови.

Восемнадцать миллилитров. Норма. Пока норма.

Ника сидела по другую сторону носилок, её руки, в перчатках, лежали на бедре Анны, удерживая пациентку от соскальзывания при крене. Лицо Ники было серым от усталости, под глазами залегли тёмные тени, с синеватым оттенком, которые появляются после суток без сна. Она не жаловалась. Ника никогда не жаловалась.

Фырк сидел на моём плече и молчал. Молчание Фырка было событием, и оно означало, что бурундук чувствовал то же, что чувствовал я. Каждая минута полёта была минутой риска, потому что пациентка была достаточно нестабильна.