— Давление на вдохе двадцать пять, частота шестнадцать, — доложила Ника.

— Сатурация?

— Восемьдесят девять. Девяносто. Девяносто один.

Я стоял над носилками и смотрел на монитор. Давление ползло вверх, семьдесят, семьдесят шесть, восемьдесят два. Сатурация девяносто два. Пульс стал снижаться, сто двадцать четыре, сто восемнадцать. Сердце Анны выкарабкивалось.

Мы боролись двадцать минут, пока дирижабль проходил зону турбулентности и астрального возмущения на границе, за эти минуты мы трижды корректировали вазопрессоры, дважды давали болюс адреналина и один раз я вручную калибровал скорость инфузомата, потому что электроника сбоила от магических помех и аппарат начал гнать физраствор вдвое быстрее нормы.

Давление стабилизировалось на восьмидесяти восьми. Не идеально, но достаточно, чтобы мозг получал кровоснабжение и операционная рана не отекала. Сатурация девяносто три. Пульс сто двенадцать. Дирижабль вышел из зоны турбулентности, и пол под ногами перестал вибрировать.

Я сел обратно на откидное сиденье. Рубашка, мокрая от пота, прилипла к спине, руки дрожали. Я сжал кулаки и подождал, пока тремор пройдёт.

Ника стояла у носилок. Она смотрела на меня и в её глазах, покрасневших от бессонницы, я увидел гордость и усталость. Мы справились. Она это знала, я это знал, и слова были не нужны.

На моем плече материализовался Фырк. Пока никто не видит.

— Двуногий, — прошептал он. — Ты бы поел. Серьёзно.

— Потом, — ответил я.

— Ты всегда говоришь потом, — сказал Фырк. — А потом оперируешь ещё кого-нибудь.

Ника усмехнулась. Ей определенно нравился Фырк все больше.

Пациентка стабильна. Я мог уйти.

Ника осталась с Анной. Дренаж чистый, давление держится, сатурация на вентиляторе девяносто три. Следующая критическая точка, это посадка в Муроме, через четыре часа, и до неё моё присутствие у носилок было желательным, но необязательным. Ника справится.

Хвостовой отсек дирижабля был отделён от грузового тяжелой шторой. За ней стоял складной стол, два кресла, привинченных к полу, и артефакт связи, собранный Балковым за последний час. Артефакт выглядел как плоское серебристое зеркало на подставке, размером с книгу, и по его краю мерцали руны. По ободку шло бирюзовое свечение.

Балков встал при моём появлении.

— Канал открыт, — сказал он. — Магистр Серебряный на связи. Линия защищена, прослушка исключена.

— Спасибо, капитан, — ответил я. — Оставьте нас.

Балков кивнул и вышел за штору. Снова призрачный Фырк на моём плече подобрался, и хвост его, обычно расслабленный, обвился вокруг моей шеи, как обвивается при ожидании неприятностей.