— Команда сработала, — повторил Грач, и слова вышли пустыми. — Я стоял в дверях палаты, Семён. У кровати умирающей девочки. Стоял и не мог заставить себя войти.

Он посмотрел на свои руки, лежавшие на столе.

— Дело не в девочке. И не в отёке лёгких. Меня напугало другое.

Семён ждал.

— Я перебрал двенадцать диагнозов, — продолжил Грач, и голос его стал глуше, слова шли тяжелее. — Двенадцать. По всем правилам, с процентами чувствительности, со ссылками на литературу. Раньше этого хватало. Раньше мне было достаточно посмотреть на бланк, и мозг выстраивал картину за секунды, и я знал ответ, и он был верным. Вчера я смотрел на те же бланки и видел цифры. Они лежали передо мной мёртвыми строчками, и картина из них не складывалась, как ни крути. Это был первый пациент, Семён, которого я не смог прочитать по цифрам.

Грач замолчал. Пальцы его правой руки постучали по столешнице, мелкая дробь, четыре удара, и остановились.

— А Зиновьева нашла ответ пальцами, — сказал он. — Руками, Семён. Она просто провела пальцами по коже за ухом девочки и нащупала струп, на ощупь. Мой мозг с фотографической памятью и стопятидесятью баллами IQ проиграл паре рук с маникюром.

Семён хотел возразить. Хотел сказать то, что сказал вчера в палате, про память и руки, про одно без другого, но Грач поднял ладонь, останавливая его, и по этому резкому жесту, Семён узнал прежнего Грача, того, что обрывал собеседника на полуслове.

— Дослушай, — сказал Грач. — Я тебе скажу то, чего вчера не сказал.

Он выдохнул. Длинно, через сжатые губы, и Семён видел, как на выдохе у Грача опустились плечи.

— Илья вылечил мне недостаточность орнитин-транскарбамилазы. Ты знаешь. Генетический дефект, из-за которого мой организм не справлялся с аммиаком. Токсичный аммиак десятилетиями отравлял мне мозг, и от этой хронической интоксикации я был агрессивным, раздражительным и невыносимым для окружающих. Это ты тоже знаешь.

Семён кивнул.

— Чего ты не знаешь, — продолжил Грач, севшим голосом, — что мой мозг, отравленный аммиаком, работал в режиме, которого здоровый мозг не выдаёт. Хроническая интоксикация разогнала нейроны до частоты, превышавшей норму. Это был побочный эффект отравления, случайный бонус, за который я заплатил печенью, почками и характером. Фотографическая память, мгновенная обработка данных, способность видеть закономерности в хаосе цифр, всё это было следствием яда в моей крови. А теперь яда нет.

Грач посмотрел на Семёна, и в его ясных и чистых глазах, без желтушного оттенка, стояла тоска, какой Семён у него прежде не видел.