— Джейми? Что ты тут делаешь? И почему в костюме?

Он остановился перед ней. В его глазах не было привычной насмешливости — только усталость и что‑то ещё, глубокое и уязвимое.

— Я не знал, как ещё до Вас добраться, — тихо сказал он. — Все двери закрыты, все коридоры заняты, а мне казалось, что если я не скажу это прямо сейчас, то никогда не скажу. Я развлекал детей оставшихся гостей, чтобы меня пустили сюда. Потому что… я больше не могу молчать.

Он опустился на одно колено. Амалия сильнее вжала ладони в подлокотники. Всё внутри сжалось от страха. В зале стало тихо. Амалия заметила, что двери зала закрылись и даже стражники удалились — их оставили наедине. Он так и планировал?

— Я влюблён в свою королеву, — произнёс Джейми, глядя прямо на неё. — И хотел бы знать… любит ли она меня?

Амалия смотрела на Джейми, чувствуя, как начинает краснеть. Внутри что‑то дрогнуло и рассыпалось на тысячи осколков — но не от боли, а от внезапной, оглушающей ясности.

Она встала с трона — медленно, словно каждое движение требовало всей её воли. Прошла несколько шагов, остановилась перед ним.

— Поднимись, — чётко произнесла Амалия, едва держа себя в руках.

Джейми послушно встал.

И в этот момент она опустилась на колени. Полы платья куполом легли на пол. Амалия видела его растерянность.

Королева преклонилась перед Шутом. Где это видано?

Она смотрела на него снизу вверх, из‑под ресниц, её рот был полуоткрыт, будто слова никак не могли найти путь наружу. Она сглотнула, собираясь с силами, и наконец произнесла:

— Ты думаешь, я оставила трон, чтобы дышать свободнее? Нет. Я оставила его, чтобы иметь право выбирать, с кем делить свою свободу. И я выбираю тебя. Не потому, что ты умеешь рассмешить меня, когда мир рушится. А потому, что рядом с тобой я перестаю быть королевой и становлюсь просто девушкой, которая плачет, когда ей страшно, смеётся, когда ей весело, и любит. Любит тебя, Джейми Флиман. Так сильно, что сама иногда пугается этого, потому что теперь для неё нет ничего страшнее, чем потерять любимого.

Джейми замер, будто боялся поверить в услышанное. Потом протянул руку и осторожно коснулся её щеки.

— Тогда позволь мне быть рядом, — прошептал он. — Позволь сделать тебя своей. Позволь дать клятву у алтаря.

Амалия накрыла его ладонь своей, прижалась к ней на мгновение, вбирая это тепло.

— Я уже твоя, без клятв и колец. А ты мой, — она поднялась, встречаясь с ним глазами. — И ты будешь рядом, не подле, не на пять шагов позади, а рядом.

— Рядом… — шёпотом повторил Джейми, будто не верил.

Он потянулся к ней, чтобы поцеловать. Амалия, улыбаясь, прильнула к его губам. Поцелуй был не страстным и не разрушительным, не тем отчаянным порывом полным желания. Он был настоящим. В нём слышался весь их путь: и колкие слова, которыми они ранили друг друга, и неловкие паузы, когда хотелось сказать слишком многое, и те моменты, когда только его дурацкие шутки могли удержать её на краю пропасти. В этом поцелуе была благодарность и признание: «ты видел меня слабой — и не отвернулся», «ты смеялся, когда я не могла», «ты знал меня настоящую, когда все остальные видели только корону».Амалия положила ладони ему на грудь, её пальцы сжались, цепляясь за ткань костюма, и она прильнула ближе, доверчиво, без остатка. На миг весь мир сузился до этого зала, до запаха его кожи — чуть терпкого, с лёгкой примесью амбры и чего‑то неуловимо родного, до тепла его рук, которые держали её так, будто она была самой хрупкой и самой драгоценной вещью на свете.