Загнанный в угол, Херст заметался по рынку в поисках хоть какого-то кэша, чтобы наскрести на покрытие предъявленных векселей. И начал сбрасывать бумаги, что были на балансе корпорации — что-то продавать в спешке, по бросовым ценам, лишь бы выручить наличность. А это, в свою очередь, только подлило масла в огонь: рынок увидел, что гигант в панике распродаётся, и просел ещё сильнее. Паника кормила сама себя.

И вот тут я потирал руки уже в самом буквальном смысле.

Потому что вчерашняя моя задумка сыграла безупречно. Короткие позиции, которые Китти тихо открыла накануне через наших брокеров, — корзина акций банков-кредиторов Херста и всего медийного да рекламного сектора, — к середине дня двадцать седьмого принесли отличные плоды. Связанные бумаги валились на восемь, десять, двенадцать процентов от одной новости о крахе газетного колосса. Я прикинул в уме: при той позиции, что мы держали, чистыми за один этот день набегало где-то тысяч триста, может и полмиллиона поднимем. Если Китти удалось взять большое плечо. За день. Из воздуха — точнее, из паники, которую я сам же и устроил. Панику устраиваю я, на панике я же и наживаюсь.

К концу дня, когда биржа закрылась десятипроцентным падением, оставив Херста истекать кровью, в штабе зазвонил телефон. Приглашение. Нас ждали в небоскрёбе Херста. На переговоры.

Началось.

* * *

Пошли втроём: я, Хьюз и Мардж. Говард к вечеру немного очухался от своего кодеинового тумана, отослал куда-то подальше Ноа, подобрался, нацепил маску — на людях он ещё умел собираться. Мардж, застёгнутая на все пуговицы, с папкой реестра под мышкой, — мой финансовый снайпер. И я.

Небоскрёб Херста встретил нас гулким мрамором вестибюля, бронзой, тяжёлыми люстрами — той старой, имперской роскошью, какую строили магнаты золотого века, когда денег было немерено, а вкус был к монументальности. Нас молча провели к лифту и подняли на самый верх — в пентхаус-офис, венчавший здание. И пока лифт полз вверх, а потом пока мы шли по устланному коврами коридору мимо портретов покойного старика Херста, его родственников в тяжёлых золочёных рамах, я смотрел по сторонам и чувствовал, как во мне поднимается что-то горячее и хмельное.

Кабинет наверху был великолепен. Огромные окна во всю стену, а за ними — весь Манхэттен, раскинувшийся внизу в вечерней синеве, залитый миллионом огней, с торчащими шпилями небоскрёбов, с лентой реки, с бесконечной сеткой улиц, уходящей за горизонт. Захватывающий вид. Вид властелина.

И я шёл по этому кабинету и думал одну простую, пьянящую мысль: скоро вся эта потрясающая красота — и этот кабинет, и этот вид, и этот небоскрёб, и вся империя под ним — будет моей. Останется только дожать.