Что у меня есть к продажам. Ой, да чего только нет, и всего — много! Мы с Таней порой наперегонки снадобья готовили, словно соревнуясь, поглядывая друг на друга.

Много говорить не стану, но когда я приехал в Свердловск, то Зинаида Марковна меня приняла, как родного сына.

Под слабенький чай и не сильно сладкое печенье, рассказал ей, что я привёз на этот раз.

Дама изрядно возбудилась, записала мои цены на листке, и властным жестом отправила меня к себе домой, берясь за трубку телефона.

— Ни много ни мало, а я за два дня наторговала она на тысячу восемьсот рублей! — заявила она через день.

Я, честно говоря, офигел. Сидел в её гостиной, пил чай уже из нормальных заварных листьев, и пытался осознать, что мои банки, пузырьки и берестяные туески разлетелись по каким-то неведомым мне рукам быстрее, чем паёк в учебке.

Зинаида Марковна, дама в возрасте, нынче была с аккуратной седой причёской и цепким взглядом, смотрела на меня поверх очков с явным удовольствием.

— Вы, Александр, даже не представляете, какой дефицит вы закрыли, — сказала она, аккуратно промокнув губы салфеткой. — Та вещь, что для волос… У моей знакомой из Дома партийного просвещения муж — лысый, как колено. Так она готова была любые деньги отдать. А вы говорите — тысяча восемьсот.

— Я не говорю, что мало, — улыбнулся я. — Я говорю — не ожидал.

— А вы привыкайте. Талант, он всегда неожиданно себя проявляет. Кстати, — она отодвинула чашку и посмотрела на меня уже деловито, — Вы говорили, что вас интересуют семена. Я навела справки.

Я внутренне подобрался. Ратибор, до этого дремавший где-то на задворках сознания, вдруг встрепенулся и весь обратился в слух.

— В дендрарий вы придёте не как простой экскурсант, а как человек, за которым стоит рекомендация. Я дам вам записку к профессору Веретенникову. Он старый чудак, но своё дело знает. Скажете, что от меня. А в Ботаническом саду — моя бывшая аспирантка, Алла Сергеевна. Она вам покажет всё, что попросите, если вы, конечно, не будете просить что-то запрещённое.

— Что вы, Зинаида Марковна, — развёл я руками. — Мне бы мяты особенной, да чабрецу. И корень марены, тот, что для косметики.

Она хмыкнула, но спорить не стала. Выдала мне два листка, исписанных аккуратным почерком, и на прощание всучила кульки с печеньем — «В дорогу, чтобы не скучать».

Профессора Веретенникова я нашёл не сразу. Дендрарий оказался огромным, запутанным и пахло в нём так, что Ратибор в моей голове просто стонал от удовольствия:

— «Это что за дерево? А это? А это — куст какой-то, но я его не знаю! Саша, спроси, спроси у человека!»