Тяжелая платиновая основа, выкованная в виде сплетающихся виноградных лоз. И в каждую лозу, в каждый лист всажен изумруд.

Камни были крупными, безупречной огранки. В центре композиции искрился самый большой камешек. Хм… Не камешек. Камнище!

Свет от огня буржуйки преломлялся в гранях, разбрасывая по закопченным стенам вагона десятки зеленоватых искр. Фееричное, ни с чем не сравнимо зрелище. Неимоверная красота.

В теплушке повисла мертвая тишина. Соломон не издавал ни звука. Он покрутил диадему. Поднёс ее ближе к глазам. Прищурился, изучая качество заделки камней и клеймо мастера на внутренней стороне.

Его дыхание стало вдруг частым и прерывистым.

Мы с Тимохой наблюдали за ростовщиком. Я знал, как блестят настоящие изумруды, но прежде, никогда не видел столь огромных и прекрасных камней. Даже на меня диадема произвела неизгладимое впечатление.

Прошло минут пять. Соломон вертел вещицу по всякому. Рассматривал ее, нюхал, только что не лизнул. Наконец, он медленно положил диадему обратно в тряпочку. Завернул. Поднял взгляд.

— Павел Александрович… — голос ростовщика дрожал от восторга. — Это… Это Карл Фаберже. Личное клеймо мастера Михаила Перхина. Работа начала века. Камни чистейшей воды. Центральный изумруд… боже мой, он просто великолепен.

Блаун сунул свободную руку в карман, вытащил платок, вытер лоб. И дело было вовсе не в том жаре который шёл от печи.

— Я старый человек, князь. Мне приходилось видеть много дорогих вещей. Но такое… Вы были правы, эта диадема должна находится к руках настоящего ценителя.

Соломон аккуратно свернул тряпочку, спрятав драгоценное украшение. Протянул его мне.

— Зачем вы показали бедному Соломону это чудо? Теперь я не смогу спокойно спать.

— Спать вы будете отлично, Соломон Маркович, потому что эта вещь будет лежать в вашем самом надежном сейфе, — спокойно ответил я, перевязывая сверток. — Какова оценка?

— Оценка? — Ростовщик усмехнулся. — Ее невозможно оценить в Харбине. Здесь нет покупателей такого уровня. Если везти в Париж или Нью-Йорк… хм…на аукционе за нее дадут… двести, может быть, триста тысяч американских долларов. Безумные деньги.

Я мысленно присвистнул. Да уж, матушка Никиты упаковала сыночка по высшему разряду. С таким капиталом можно не просто выжить, можно купить себе маленький остров.

— Мне не нужны триста тысяч долларов в Париже. Мне нужны японские иены здесь и сейчас, — я посмотрел еврею в глаза. — Сто тысяч иен. Семьдесят пойдут на оплату долга Хлынова и его премиальные. Тридцать — на закупку оружия, провианта и оперативные расходы моей общины. Срок займа — год. Процент установите сами, в рамках разумного. Залоговый билет оформляем у Зильбермана вместе с купчей на лесопилку. Согласны?