— Нам сюда, — указал Тимохе рукой.

— Павел Саныч, может, в банк лучше? К своим? — засомневался вахмистр, разглядывая решетки. — Сдадим по закону.

— В банке с нас спросят документы на каждую побрякушку, Тимофей, — я взялся за тяжелую бронзовую ручку. — А у ростовщика закон один — процент. Идем. Посмотрим, каков тут курс выживания.

Толкнул дверь. Звякнул колокольчик. Не резко, а приглушенно, деликатно оповещая хозяина. Мы шагнули из морозного, слепящего дня в густой полумрак.

Внутри было тихо, тепло, слегка душно. В воздухе висел специфический, многослойный запах — смесь плавящегося сургуча, старой потертой кожи и книжной пыли

Глаза не сразу привыкли к скудному свету. Пришлось пару минут постоять на пороге.

Место, в котором мы оказались, напоминало пещеру очень аккуратного и запасливого дракона. Вдоль стен жались друг к другу пузатые несгораемые шкафы и тяжелые стеллажи. На полках тускло поблескивали серебряные канделябры, потемневшие от времени самовары, инкрустированные перламутром шкатулки и десятки каминных часов.

Единственным ярким пятном здесь была лампа с зеленым стеклянным абажуром. Она освещала массивную дубовую конторку, надежно отгороженную от посетителей частой, прочной стальной решеткой.

За этой конторкой сидел субъект лет шестидесяти. С такой умной физиономией, что она даже казалось немного печальной.

Я бы назвал его русским или европейцем, но не назову. Подобные физиономии видел только у сынов Исаака и Авраама. Только они смотрят на мир взглядом полным вселенской грусти, будто на их плечах — вся тяжесть бытия.

Субъект быстро осмотрел нас с вахмистром с ног до головы. За секунду зафиксировал мою бобровую шубу и холеные руки, выправку и габариты Тимофея.

— Имею честь видеть перед собой благородных господ, — произнес хозяин ростовщической лавки. В его голосе отчетливо слышался мягкий одесский говорок. Мое предположение оказалось верным, — И шо я могу сказать? Вы зашли так уверенно, будто этот дом принадлежит вашей матушке, а старый Соломон Маркович здесь просто присматривает за мебелью. Имейте в виду, Соломон Маркович Блаун — это я. Маленький человек в большом и очень шумном городе. Скажите, господа, вы из окружения атамана Семенова? Или, не дай бог, представляете интересы всем нам известных лиц из Владивостока, которые никак не решат, кому они больше должны — японцам или собственной совести?

— Павел Александрович Арсеньев. Князь, — представился я. — Оставьте эти вопросы для тех, кто не понимает ценность вашей лавки, Соломон Маркович. Я прекрасно вижу, вы уже прикидываете, насколько глубоки мои карманы и что в них лежит. Попутно пытаетесь понять, не торчит ли из них ствол, который может испортить вам аппетит.