— Травы, значит, — сказал я спокойно, хотя внутри поднималась волна откровенной злости, не на неё, а скорее на ситуацию, на то, что я позволил себе пусть и немного привязаться к человеку, который врал мне с самого начала, или, что хуже, говорил правду настолько выборочно, что это было хуже любой лжи. Нет я и раньше знал, что всё не просто, я же не дурак, и старался держаться достаточно нейтрально, не смотря на чувства и гормоны молодого организма, но делать это было невероятно тяжело. Иногда даже слишком.

Чёртовая биохимия молодости, бьющая в голову так, что любые мысли мигом отключаются. И тут даже не спасает весь мой опыт прошлой жизни.

— Травы тоже, — ответила Аньсян буднично, как будто мы обсуждали погоду, а не рану от клинка на её руке. — Я как раз привезла всё, что обещала, включая редкий корень горного женьшеня, который растёт только на северных склонах, и за который я заплатила столько, что тебе лучше не знать.

— Кто тебя порезал?

— Неважно.

— Важно, потому что, если этот человек знает, где ты живёшь, он может прийти сюда, и я окажусь посреди чужой драки, в которой ничего не понимаю.

— И тебе придётся выбирать?

— Нет, я уже выбрал, но хотел бы знать кто и почему.

— Никто сюда не придёт, — сказала она после паузы. — Того, кто это сделал, больше нет. Я не оставляла следов.

Я не стал спрашивать, что значит больше нет, и так было понятно. От этого понимания мне стало не легче, а тяжелее, одно дело знать, что женщина, с которой ты спишь, торгует на теневом рынке, и учувствует вы делах как посредник. Совсем другое, знать, что она способна убивать, и учувствовать в боях ради собственных малопонятных мне целей. Только сейчас я понял, что даже не знаю уровень ее силы, Аньсян умеет это хорошо скрывать.

— Ты была на первом ярусе, — произнёс я, и это не было вопросом.

— Нет, — она покачала головой. — Между первым и вторым, если быть точной.

— Восстание.

— Восстание, — подтвердила она. — Рудники первого яруса, должники сект, кабальные контракты. Люди, которых загнали в угол и которым нечего терять, потому что всё, что можно было потерять, у них уже отняли, и единственное, что у них осталось, это злость и отчаяние, которые, если их правильно направить, могут стать оружием посильнее любого рунного клинка.

— Направить, — повторил я, и слово повисло в воздухе, между нами, тяжёлое и неуклюжее. — Ты их направила? На смерть, да?

Она молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. Если бы она не была причастна, она бы просто сказала нет и перевела разговор на другую тему, как делала каждый раз, когда я подбирался слишком близко к тому, что она хотела скрыть. Но сейчас она не отрицала, только сидела, прижимая раненую руку к груди, и смотрела на меня с выражением, которое я видел у неё впервые. Устало и решительно одновременно. Зато теперь я окончательно перестал понимать, зачем я ей был нужен именно сейчас.