Конкурс. Папка Магистрата лежала во внутреннем кармане, прижатая к груди, и Арди уже чувствовал, как под обложкой шевелятся первые, пока еще бесформенные идеи. Да, бесформенные, но… не связанные с военной магией. Что уже неплохо.

Смола грела бок через подкладку кармана. Посох он починит. А Боад… Ардан поймал в зеркале свое отражение — темный силуэт на фоне фонарной цепочки — и пожал плечами самому себе. Боад останется Боадом. Как Аделаида Аделаидой, Иолай Иолем и… все прочее все так же будут всеми прочими. Персона нон-грата переживет и это.

Впереди из темноты показался искривленный канал с, опять же, говорящим названием. Он служил границей между двумя половинами одного города. Там, за черной лентой воды, небо уже не выглядело таким уж ночным. Оно будто светилось. Только не сверху, а, скорее, снизу, подпаленное искусственным заревом. Словно где-то там, за рекой, город вообще не знал такого слова, как «сон».

Новый Город.

Ардан чуть повернул ручку газа, и «Буревестник», радостно рыкнув, взлетел на мост.

Вскоре ему открылась панорама, от которой, сколько бы раз он ее ни видел, все равно на миг перехватило дыхание. Небоскребы, ярусами бесчисленных огней, выплывали из юной ночи. Десятки этажей освещенных окон, громоздящихся друг на друга до самого неба, а между этими светящимися утесами протекали широкие проспекты, полные жизни даже в самый поздний час. Витрины выплескивали на тротуары целые озера белого и золотого сияния. По мокрому после скоротечного дождя асфальту растекались длинные цветные отражения, расчерченные автомобильными фарами. А где-то в вышине над всем этим, по эстакаде, простучал светящийся изнутри трамвай, похожий на нитку бус, брошенную сквозь сумрак.

Ардан прибавил газу, и ветер тут же ударил в грудь; засвистел в ушах и принялся рвать волосы. Арди подался вперед, к рулю, ловя телом упругий воздушный поток.

Проспект стелился под колесом серой рекой. Огни витрин сливались в сплошные светящиеся ленты по обе стороны; встречный автомобиль прогудел где-то позади, а теплый воздух городской ночи перемешивался с холодными речными языками на перекрестках.

'— Эй, Кайшас, давай наперегонки!

—

Маленький червяк решил, что может обогнать меня?

—

Когда-нибудь обязательно смогу!

—

Когда-нибудь, маленький червяк, но… не сегодня!

—

Эй, это нечестно, Кайшас! Я не был готов!'

И в этом полете сквозь свет и ветер было столько чистой, беспримесной свободы, что хотелось раскинуть руки в стороны и попытаться взлететь. Совсем как тогда. На заснеженных вершинах родных и таких далеких гор.