— Каково тебе там, Настеночка? — интересовался я. — Не стремно после отдельной квартиры-то? Юлька рассказывала: девчонки некоторые по часу утром моются. В душ не пробиться. Наши-то пацаны за пять минут намываются. А некоторые — и вовсе раз в неделю туда ходят. Мы одного чуть не силком затащили — вонять начал.

— Нормально! — весело тряхнула прелестной головкой моя принцесса. — Зато никто не указывает, сколько раз дышать можно, и в какую сторону чай в кружке правильно мешать. Знаешь, Эдик, я тут прямо полной грудью вздохнула! И неудобства не смущают. Чай, не барыня, справлюсь! Нет таких крепостей, чтобы большевики не брали.

А потом с Настей приключилась… не то чтобы беда — скорее, так, мелкая неприятность. Она заболела ветрянкой. Не так, как болеют трехлетки. Карапузы, разукрашенные зеленкой, чаще всего и не подозревают о том, что они больны. Бегают себе по дому пятнистыми леопардами — и хоть бы хны! Родителям только следить надо, чтобы не расчесывались.

Настя болела по-взрослому: с температурой, отвратительным самочувствием… Словом, со всем, что обычно приключается с теми, кому не повезло заболеть ветрянкой в детсадовском возрасте. Я, бывший мажор, вертелся вокруг нее, как заботливая нянечка. Даже не знаю, что на меня нашло. Почти каждый день после смены на «Фрезере» я стремглав несся на трамвайную остановку и мчался к любимой в общагу, наплевав на меры предосторожности.

Было это, по правде говоря, небезопасно. Я мог и сам заболеть, и заразить приятелей и ребят на заводе. Я ж не знал, болел ли в детстве ветрянкой настоящий ученик слесаря Эдик. А ехать в Среднее Девятово под Казань, чтобы спрашивать об этом родных — стремно как-то.

Мне повезло. Ни я, ни Толик с Мэлом, да и никто в общаге не заболел. Видать, настоящий Эдик все-таки походил когда-то в детстве пятнистым и теперь приобрел пожизненный иммунитет.

В то время и состоялась моя вторая встреча с Настиной мамой. Надменная и властная Анастасия Дмитриевна, разумеется, прознала, что дочь заболела, и заявилась на порог. Я наткнулся на нее, когда возвращался с общажной кухни, держа в руках кастрюлю с куриным бульоном. Настя, пока болела, из еды практически ничего, кроме бульона не признавала.

Несколько мгновений Настина мама смотрела на меня, поджав губы… А потом… а потом глаза ее потеплели. Выяснилось, что никакая она не белая кость. Тоже приехала когда-то в Москву из провинции, из села с угарным названием — Нижние Мамыри. Смешнее не придумаешь. Тоже жила в общаге и пробивалась, как могла.

Увидев, как я отношусь к ее дочке, Настина мама сменила гнев на милость. А еще, видимо, вспомнила свой бэкграунд, перестала изображать фифу и решила, что не такой уж я и плохой вариант для ее ненаглядной дочери, которую она берегла, как зеницу ока. Так я и стал желанным гостем в доме Фалиных.