Кожа гладкая, как утюгом прошлись. Да меня ж никто с таким апгрейдом не признает.

Опускаю взгляд ниже — из-под ворота рубахи виднеются волосы, не седые, как я привык их видеть, а темно-золотистые. Вот, значит, куда вся курчавость ушла. Мокрая рубашка плотно облегает тело. Оттягиваю кожу на плече — упругая, холодцом не трясется, мешком не мотыляется.

Живот… Где мой живот? Нет, он не был огромным, но сейчас на его месте ровный торс. Я даже вижу свои сандалии, и мне не приходится для этого слегка наклоняться вперед.

Сандалии… В каком музее мне откопали эту древность? Я такие шкребы разве что в молодости таскал у бабушки в деревне.

Стоп. В молодости… Замираю на этой мысли и даже перестаю дышать.

У меня один вопрос, бьющийся на множество деталей.

Как? Такое? Возможно?

КАК???

Включаю кран, он гулко дребезжит, а потом стреляет мощным потоком ледяной воды. Подставляю голову — охладиться, вот что мне сейчас нужно.

Снова смотрю в зеркало — та же физиономия. Новая, не моя привычная. Парень в отражении выглядит ровесником Зинаиды, но никак не мужиком в возрасте.

На двери висит жестяной таз, а вот полотенца ни одного. Вообще ванная комната слишком пустая для такой толпы жителей. Где стиральная машинка? Мыла нормального тоже нет, на раковине валяется только коричневый обмылок.

Я заглядывал одно время к соседке на вечерний огонек, барышня в возрасте, но следит за собой. Так у нее в ванной три полочки, и все уставлены баночками и пузырьками.

— Пап, ты там? — дверь приоткрывается, и в проеме возникает девчушка, что была со мной на кухне.

Как бы тебе объяснить, детка, что я вовсе не твой папа? И что я все еще не понимаю, живой я или нет.

— У тебя все хорошо? — продолжает она свой детский допрос. — Выглядишь странно.

А вот с этим замечанием я полностью согласен.

— Нормально, — надо что-то ответить, и я успокаиваю ее этим пресным ничего не определяющим словом. — Все хорошо. Все будет хорошо.

Сам своим словам не верю.

— Мама тоже постоянно повторяла, что все будет хорошо, — грустно говорит она, смотрит испуганно и в то же время серьезно. — Успокаивала нас, а потом… ушла… — девчушка печально вздыхает. — Ты же нас не бросишь как мама?

— Что? — растерянно переспрашиваю. — В смысле, бросишь как мама? Она разве не в пожаре?.. — запинаюсь на этом слове. Как ей лучше сказать-то, что ее мамы нет.

— В каком пожаре? Она же ушла… — Варя делает шаг ближе, жестом машет, чтобы я наклонился и шепчет на ухо. — Мы знаем, что она нас бросила. Уля подслушала, как теть Люся с Зинкой это обсуждали.

Только сейчас замечаю, что у нее такие же серые глаза, как и у меня, и пшеничные волосы, заплетенные в две тугие косы. А еще кончик носа чуть вздернут. Точно такой же нос, какой я только что видел в зеркале.