В квартире темно, электричество вырубило. Стою в прихожей, с меня капает, телефон показывает двадцать три процента, и я думаю о том, что зарядка мне сегодня не светит.

В одной из коробок нахожу свечи, маленькие, ароматические, лавандовые, купленные когда-то для настроения и оказавшиеся стратегическим запасом. Одну ставлю на подоконник, вторую на тумбу в прихожей. Переодеваюсь в сухое, в футболку и бельё, всё равно никто не видит.

Подхожу к окну. Его окно тёмное, как и все остальные, район лежит без света весь, и от этого двор выглядит старше лет на сто.

Молния. На секунду двор заливает белым, и я вижу внизу, у подъезда, человека. Нет, двоих. Один на земле, второй стоит над ним.

Второй — Эл.

Прижимаюсь к стеклу. Темнота, и в темноте я слышу только дождь и собственное дыхание. Ещё молния, и я вижу, как Эл наклоняется, берёт человека за грудки и поднимает, будто тот ничего не весит. Что-то говорит, я не слышу через стекло и ливень. Человек кивает, быстро и судорожно. Эл отпускает, и тот уходит к арке, спотыкаясь, и на бегу оглядывается один раз.

Эл остаётся стоять под ливнем и смотрит вверх. На моё окно.

Нет. На свечу.

Он видит свечу на подоконнике. И видит меня за ней.

Мне нужно отойти от окна и задёрнуть штору, а заодно перестать оказываться в ситуациях, где я вижу то, что видеть не должна. Я умею считывать последствия, я этим зарабатываю, я знаю, чем заканчиваются такие сюжеты у героинь, о которых я пишу лонгриды.

Но я стою.

И он стоит. Мокрый насквозь, под водой, которая льётся с неба сплошняком, и смотрит на меня.

А потом идёт к моему подъезду. Я успеваю подумать, что домофон мёртвый, и следом понимаю: раз он мёртвый, магнит отпустил, и дверь открыта кому угодно.

Шаги на лестнице, гулкие и мокрые. Второй этаж. Третий. Моя дверь.

Стук, один раз, тяжёлый, костяшками.

Я открываю.

Он в дверном проёме, и с него льёт. Волосы прилипли ко лбу, футболка стала второй кожей, и видно каждую линию тела, плечи, грудь, живот, татуировки под мокрой тканью, и то, как он дышит, тяжело, как дышат после драки.

На правой руке кровь. Снова. Немного, на костяшках, свежая и яркая, разбавленная дождём.

— Что… — начинаю я.

— Он следил за тобой.

— Что?

— Мужик. Стоял у твоего подъезда. Я его уже видел на неделе, сегодня второй раз.

Мне холодно, и не от мокрой одежды.

— Кто он?

— Я не знаю. И если это не человек из твоего прошлого, то вполне возможно, что тобой заинтересовался кто-то из моего настоящего.

— С чего бы кому-то…

— Тебе не нужно было приходить на Варшавскую.

Я чувствую, как мое лицо остывает, кровь отливает от головы.