Подъезжаю к залу, глушу мотор и обнаруживаю, что двадцать минут вёл байк по Москве и думал только о её двери.

И о том, какой у неё почерк на коробках, крупный, с нажимом, с наклоном влево. И о том, кто ей звонит по вечерам, потому что я видел через окно, как она прижимает телефон плечом и смеётся, запрокинув голову. Каждый раз одно и то же: из-за кого она так запрокидывает голову. Мысль тупая и собственническая, я это понимаю, и мне плевать, потому что от неё у меня кулаки сжимаются на руле, и содранные костяшки под пластырем вспыхивают болью.

Пластырь с ромашками. Бежевые полоски, мелкие белые цветы. Её пальцы клеили их в темноте. Я ломаю людям лица этими руками, а она нацепила на них ромашки, и в груди от этого проворачивается заржавевший механизм, который я сознательно не смазывал и трогать не собирался.

Иду в зал. Артём в раздевалке, и его взгляд цепляется за мои руки.

— Это что?

— Пластырь.

— С цветочками?

— Тебя ебёт?

— Решил, что кулакам силы маловато, и решил еще и обаяния навалить?

Молчу. Он ждёт и не дожидается.

— Бинтуй.

Он тянется к моим рукам, и я торопливо отдёргиваю.

— Только поверх.

Артём смотрит на меня долго, и в этом взгляде всё, что он хочет сказать и не скажет, потому что знает: я не отвечу. Бинтует поверх пластырей, затягивает, идём к груше.

Удар, удар, удар. Привычный ритм, от которого мир обычно сужается до двух рук и одной точки, до тупой честной работы, где нет места ничему лишнему.

Не сужается. Между ударами она. На коленях на мокром кафеле, мокрые глаза снизу вверх, мои пальцы в её волосах. Её рот, горячий и тесный. Как горло сжималось вокруг меня, когда она брала глубже. Как не отводила взгляд, даже когда давилась и по подбородку текла слюна, смотрела и держала, будто это она меня контролировала. И утром, как я входил в неё медленно, и она сжалась так, что у меня потемнело в глазах, и я вцепился в её бедро до белых пальцев, чтобы не вбиться на первой же секунде.

Я не помню, чтобы мне хотелось контролировать себя в постели. Контроль — сдерживающий фактор, это забота, и он почему-то нужен мне с ней, и я чуть не потерял его с непривычки.

Бью мимо груши.

— Рассеянный, — замечает Артём.

— Заткнись.

— Я ничего не…

— Вот и не начинай.

Бью. Попадаю. Бью. Мимо.

Она мне никто. Соседка из дома напротив. Я не знаю её фамилии, не знаю, откуда она приехала, не знаю, кем работает и куда уходит каждое утро в рубашке и юбке. Не знаю, от чего бежит, а она бежит, это видно. У людей, которые бегут, одинаковый взгляд, проверяющий углы, как у зверя на чужой территории. Я сам с таким жил.