— Допустим, — произносит он наконец. — Допустим, ты прав. Что предлагаешь?

— Бои, как раньше. Но теперь еще раз в неделю тренирую. Руслан нашёл клуб на Бауманской, пацаны из интернатов.

— Тренируешь. — Он повторяет так, будто пробует слово на вкус, и в голосе у него не насмешка, а удивление. — Ты.

— Я.

— Зачем?

— Потому что я в этом хорош.

И не объясняю. Не рассказываю про пацанов, которые смотрят на меня снизу вверх и не отступают на шаг, про тринадцатилетнего Сашку, который молотит грушу с таким лицом, будто она ему задолжала. Марату не нужны причины, Марату нужна формулировка, под которую он подведёт цифру.

— Бои приносят деньги тебе и мне, — продолжаю. — Тренировки приносят людей, которые через пять лет будут драться за тебя. Ты умный. Можешь прикинуть профит.

Марат молчит, крутит сигару в пальцах, потом усмехается одним углом рта. Эту усмешку я знаю: она означает, что я его удивил и что удивление ему понравилось.

— Девчонка, — роняет он. — Из дома напротив.

У меня не двигается ни один мускул на лице, а внутри мгновенно встаёт лёд. Я допускал, что он знает. Одно дело допускать, другое слышать.

— Не твоя забота.

— Всё, что касается моих людей, моя забота.

— Тогда услышь, что я скажу. Она не часть этого. Ни тебя, ни Ильяса, ни подвалов, она отдельно. И если кто-нибудь когда-нибудь подойдёт к ней ближе чем на вытянутую руку, я стану проблемой.

Тишина густеет.

Марат смотрит на меня, и в его глазах идёт пересчёт. Он читает меня десять лет и видит то, что между строк: я не прошу и не торгуюсь. Я предупреждаю, и предупреждаю ровным голосом, а он знает, чего стоит мой ровный голос.

— Ладно. Бои оставляем Тренировки на здоровье. Ильяс... Ты же понимаешь, что мне придется откупиться? Отказ влетит мне в копеечку.

Встаю.

— Я отработаю сколько нужно.

— Эл.

Оборачиваюсь.

— Ты повзрослел.

Это не комплимент, а наблюдение зоолога, отметившего, что зверь вырос и перестал помещаться в клетку. Зоолог при этом ещё не решил, менять клетку или зверя.

На улице тёплый августовский вечер. Достаю телефон и набираю её.

— Что сказал Марат?

— Добро.

Слышу, как она выдыхает, и в этом выдохе облегчение и десяток вопросов, которые она проглатывает.

— Ты где?

— Еду к тебе. Что в холодильнике?

— Кетчуп. И половина лимона, кажется.

— Ясно.

— Эл, я не голодная.

— Ты сегодня ела круассан.

Пауза.

— В семь утра.

— Технически в восемь.

— Алёна.

— Я мало ем, когда нервничаю! Ты поехал к человеку, который…

— Я в порядке. Ничего не делай, я с едой.

Сбрасываю, завожу мотоцикл, и вибрация проходит через всё тело.

По дороге сворачиваю к магазину и беру тележку, чего не делал ни разу в жизни, потому что обычно мне хватает корзинки и трёх позиций. Кладу яйца, хлеб, масло, сыр, помидоры, курицу, ту гречку в пакетиках, которую она варит, потому что не умеет иначе, молоко для её кофе, зелёный чай, который стоит у неё в шкафу пустой уже неделю. Кофе в зёрнах. Овощи, которые она забудет и которые сгниют, но пусть будут. Йогурты в стеклянных банках, дорогие, взял, потому что она однажды сказала, что ей такие нравятся.