Он толкается глубоко, до упора, и замирает, вжавшись в меня, и я чувствую, как он кончает в этой тугой невозможной тесноте. Его рык, глухой и утробный, вибрирует мне в позвоночник.

Эльдар

Выхожу медленно и осторожно. Она коротко морщится. Наклоняюсь и целую её в поясницу, в ямочку над ягодицей, в лопатку, в затылок.

Она лежит на столе и не двигается. Мне нужно её поднять, отнести в ванную, вымыть и уложить. Мне нужно быть тем, кем я не умею быть, тем, кто заботится после, и я обнаруживаю, что руки делают это сами, без дополнительных команд.

Она обхватывает меня за шею слабо и расслабленно. Несу в ванную, включаю тёплую воду, сажаю на край. Мою руками, без мочалки. Между ног осторожно, она морщится и шипит, чувствительная до звона. Между ягодиц ещё осторожнее.

— Больно?

— Нет. Саднит немного. Но не больно.

— Уверена?

Она смотрит на меня. Я стою перед ней голый, с её царапинами на плечах и кокосовым маслом на бёдрах, и мою её, и спрашиваю, не больно ли.

— Ты невозможный. Полчаса назад ты трахнул меня у стены, держа за горло, а потом... вот так. А теперь моешь и спрашиваешь, не больно ли.

— Одно не исключает другого.

— У нормальных людей исключает.

— Я не нормальный. Мы это установили.

Она берёт моё лицо в ладони, мокрые руки на моих щеках, глаза карие, тёплые, усталые.

— В следующий раз лучше предупреди заранее. Не хочу рисковать.

— В следующий раз заранее. Договор.

Вытираю её и несу в спальню. Мы устраиваемся на кровати, и я притягиваю ее к себе.

Алёна

Утыкаюсь ему в грудь. Под щекой рёбра и шрамы, жёсткие, как шнурки. Его руки обвивают меня не нежно, а тяжело и собственнически, руками человека, который не умеет держать бережно, но умеет держать крепко.

— Эл.

— Мм.

— На кухонном столе теперь нельзя есть.

— Почему? Я протру.

— Ладно. Эл.

— Да.

— Ты больше не сдерживаешься.

— Не сегодня.

— Хорошо. — Пауза. — Спасибо.

Засыпаю под его сердце, тяжёлое и ровное у моего виска.

Эльдар

Она засыпает. Дыхание ровное и глубокое, рука на моей груди тяжелеет.

Лежу с открытыми глазами. Потолок белый.

Она сказала «спасибо» и я не понял за что. Я не сделал ничего, что стоило бы слов, но она благодарит меня за вещи, которые полагаются по умолчанию, и это значит, что до меня по умолчанию не было ничего. У неё был мужик, который не удосуживался довести её до конца, и она объясняла себе, что сломана.

А сегодня она лежала на кухонном столе и отдала мне то, чего не отдавала никому.

От этой мысли мне хочется найти этого Максима из Санкт-Петербурга и объяснить ему, в чем он не прав. Кулаками.

Но это потом. Или никогда. Она просила не трогать.