Правда, теперь, тут убрались. Перед глазами у меня встала картина, как грустная мама Жени Корзуна, беспокоясь о сыне, перебирает вещи в его комнате. В следующий момент я забеспокоился о пистолете. А не нашла ли она Женину пушку? Хотя, если так, думаю, крику было бы выше крыши. Первые претензии Мария Федоровна точно предъявила бы именно мне.
Оглянувшись на выход, я прислушался. Женина мама гремела посудой на кухне. Я полез под кровать, стал нащупывать жестяную коробку. По словам Жени, он хранил ТТ в старинной жестянке из-под печенья еще советских времен.
Руками я ее не нашел. Подняв красное покрывало с бахромой, которым мама Корзуна застелила кровать, я заглянул под нее. Пусто. Ничего не было. Тогда я стал торопливо оглядывать всю комнату. Коробки нигде видно не было.
Я задумался. Потом вышел из комнаты.
— Ну что ты там, Витя, нашел что надо? — Спросила из кухни Мария Федоровна.
— Нет.
— Может, я что-то подскажу?
— Вы не видели коробку? Под кроватью у него лежала, — решился я
— Жестяная такая? От печенья?
— Да. Из-под печенья.
— Да-да! Видела! Красивая она, старая. Еще дед Женин привозил в ней мне гостинцы из Москвы. Я даже не знала, что она сохранилась. А, оказывается, ее Женя себе заграбастал, представляешь? Напихал внутрь чего-то тяжелого. Я все открыть хотела, посмотреть, да не смогла. Крышка прям прикипела. Мож ты откроешь?
— Может, и открою, — сказал я.
— Ну щас!
Мария Федоровна протерла последнюю тарелку, сунула ее в старенький пинал, что стоял у печки. Потом вышла ко мне, в прихожку.
— Пойдем. Я ее в стенку поставила.
Она повела меня во вторую комнату, которая служила залом. Тут, под висевшим на стене пыльным красным ковром, стоял раскладной диван. На гвоздике, что удерживал тот самый ковер, висел кавказский бычий рог, из которого сделали традиционный стакан.
Красная налачиная стенка, полная хрусталя и старой посуды, занимала всю левую стену до самой подставки с пузатеньким телевизором Рубин.
Коробку я приметил сразу. Она стояла боком, на средней стеклянной полке стенки, скрытая прозрачными дверцами. Соседствующая с хрустальными фигурками лебедей и старой жестяной новогодней гдровской елочкой со свечами, она занимала свое почетное место в центре композиции. Потемневшая от времени коробка несла на лицевой стороне какую-то выдавленную гравюру, красовалась плохо различимыми от времени буквами.
— Во-о-от, — взяв ее с полки, протянула Мария Федоровна. — Тяжеленькая. Что туда Женя напихал?
Не ответив, я пожал плечами. Вместе мы сели на диван, и я сделал вид, что пытаюсь ее открыть. Ее крышка и правда шла туго. Скорее всего, тут постарался Женя.