— И как вас так угораздило? — произнес он себе под нос.

— Случайно, — пространно ответил я, но лекарь лишь кивнул.

Затем сменил повязку и направился к Воронцову, который уже начал приходить в себя. Старик заворочался на кровати, мутным взглядом окинул склонившегося над ним лекаря. Усмехнулся, явив ряд белоснежных зубов, отчего-то показавшимися акульими.

— Как вы себя чувствуете, мастер Воронцов? — уточнил лекарь.

— Плохо, — с трудом произнес Арсений. — Тяжело… здесь находиться.

— Вопрос о вашем переводе уже решается, — немного помедлив, ответил синодник.

— Мне бы хоть ненадолго глотнуть свежего воздуха, да трубку раскурить… — горестно посетовал старик.

— Это будет решать комиссия, — лекарь бросил на меня оценивающий взгляд. — Желаете, чтобы мы поставили между вами ширму?

— Не стоит утруждаться, мне она ни к чему, — негромко ответил я.

Парень кивнул, затем он вышел из блока.

Воронцов же сразу же обернулся ко мне. Он сфокусировал взгляд и, наконец, узнал меня. И тут же преобразился. Глаза его загорелись удовольствием, губы растянулись в недоброй усмешке.

— А, это ты, Морозов! Бастард, которому повезло… — произнес опальный князь. — Спаситель услышал мои слова, справедливость наконец-то восторжествовала!

— Спаситель… — повторил я. — Как же его угораздило услышать слова садиста и убийцы?

— Ты что-то путаешь, бастард, — прохрипел Воронцов. — Я всегда стоял на страже Империи, служил ей верой и правдой! Как и мой сын, которого ты убил в Лукоморье…

— Не припомню, чтобы твой сын был с нами в Лукоморье, — ответил я. — Это смогут подтвердить все, кто бился там со мной плечом к плечу. Так что Лошадчак, твоя подопечная, не имеет никаких доказательств тому, о чем лепечет. Чешет языком о чем не следует и надеется, что и в этот раз ты ее прикроешь.

Старик хмыкнул и завозился на своей койке.

— А по поводу верной службы я бы поспорил, — не мог остановиться я. — Не твоя ли семья сожгла деревню вместе с жителями, когда должна была их спасти от несчастья?

— Среди них были зараженные, — пропыхтел Арсений.

— Легко оправдать жестокость необходимостью, — процедил я.

Воронцов усмехнулся:

— Оставить их в живых — это обречь на смерть тысячи селян из окрестных деревень. Так что гуманизм в этом случае был бы неуместен.

— Ты не знаешь об этом наверняка.

— Ты еще мальчишка! И не понимаешь, что иногда приходится жертвовать чем-то менее значительным, чтобы не потерять все. Никто не знал наверняка, с чем столкнулся. Те селяне были никем. Сдохли — и демоны с ними! Бабы новых нарожают!

Я промолчал, сжимая зубы и вспоминая лица деревенских, которые радовались моему приезду, заглядывали в глаза с надеждой. Точно так же встречали и Воронцовых. Но выродки принесли простым людям смерть.