— Сюда обычно никто не суется, когда я выхожу подышать… — проворчал Епископ.
— Я мешаю? Могу уйти.
— Останься, — позволил тот и взмахом руки предложил мне присесть. — И не беспокойся, не обидят там твоего приятеля… Я распорядился не трогать этого пацана.
— Спасибо.
— Знаешь, иногда я тоскую по временам, когда носил плащ героя, — произнес он, выпустив в небо клуб дыма.
— Только иногда? — уточнил я.
— Сейчас я свободен, — тут же ответил он. И добавил спустя мгновенье: — От обязательств перед семьей, Империей, Синодом…
Мне показалось, что Пожарский о чем-то умолчал, и это «что-то» было очень важным.
— Полной свободы никто не может достичь, — словно прочитав мои мысли, продолжил глава мотобратства. — На всех нас всегда будут оковы. У каждого свои…
— Ты любишь племянников, — заметил я. — Об этих оковах говоришь?
— Любить вредно, — вместо ответа Пожарский сменил тему разговора. — Постарайся никого не впускать в свое сердце. А уж если впустил — убедись, что это достойный человек. Если друзья — то верные, если женщина, то та, что не отравит душу…
Последняя часть фразы прозвучала как-то особенно обреченно.
— Куда уж без них! — я покачал головой. — Неужели все дело в ней? Из-за женщины ты изменил свою жизнь.
— Скажем так: это она изменила все. А я лишь попытался спасти то, что осталось от моей прежней жизни.
Мы помолчали, каждый думая о своем. Епископ заговорил первым:
— Мне повезло — когда мне пришлось уйти из ведьмаков, друзья меня поддержали, не отвернулись. Даже помогли создать этот клуб. Но Синод не желал отпускать меня, и в тот момент твой дядюшка Александр Морозов здорово мне помог.
— Каким же образом? — удивился я.
— Он прозрачно намекнул, что если я останусь в рядах ведьмаков, то могу сменить сторону и стать темным. С большим азартом рассказывал, что чует во мне родственную душу и будет счастлив, если нас вдруг станет больше.
Мужчина сухо засмеялся, а я представил, как переполошился Синод, получивший такие новости. Они одного-то темного ведьмака терпели с трудом.
— Мой куратор быстро смекнул, что если я и впрямь изменюсь, то семью ждет раскол. И ко всему прочему, он смог донести до начальства, что все это может дурно повлиять на моих друзей. Кто знает, как это могло отразиться на молодых Шуйских, Шереметьеве и светлом Морозове?
— Неужели дядя не шутил? — я сощурился.
— Если бы ты был с ним знаком, то понял, что Александр был себе на уме. Я знал его справедливым и жестким. Но жестоким и подлым он не был…
— Вы были друзьями?
Мужчина посмотрел на меня странными глазами вспыхнувшими желтым в вечерних сумерках. А потом твердо ответил: