— Вы сошли с ума? Что вы несете?

— Полковник Ястржембский написал много книг по механике, и даже, вы не поверите, однажды он написал несколько глав из второго тома «Мертвых душ»…

— Вы бредите⁈ Зачем вы мне это рассказываете⁈

— Пока он не признался в авторстве, — невозмутимо продолжал Келлер, — все были убеждены, что эти главы написаны рукой самого Гоголя.

— Прекратите нести чушь! Для чего мне все это знать⁈ — зло выдохнула Лили.

— Потому что он вписан в историю России. И люди всегда будут помнить его — даже за невольную подделку Гоголя — и поминать добрым словом. Понимаете меня? А каким словом будут вспоминать вас, Лили? Как вы считаете?

Даже в полутьме купе было заметно, как побелело ее лицо.

— Что вы такое говорите⁈ Что вы, черт возьми, хотите⁈

— Вы можете сказать, что строить дано не каждому, да и писать. И я соглашусь, это могут далеко не все. Но у женщин есть нечто другое, нечто волшебное. Женщина может родить ребенка. Ребенка, который всегда будет помнить и вспоминать добром свою мать…

— Да кем вы себя возомнили⁈ — взорвалась Лили. — Вы — убийца моего брата! И вы еще смеете что-то выговаривать мне⁈

Она сжалась как пружина, казалось, вот-вот выхватит оружие, наверняка еще что-нибудь припрятала, ну или хотя бы набросится на Келлера с кулаками, но ничего не случилось. На лице заходили желваки, но она не двинулась с места. Хорошая все-таки выдержка, мысленно похвалил ее Келлер.

— Вы, конечно, правы, Лили. Я цепной пес режима, как вы изволили выразиться. Но пес — это тот, кто охраняет. Защищает от всякого зверья. От таких как вы. От тех, кто взрывает и убивает без разбора — военных и гражданских, взрослых и детей.

— Вы лжете! — прошипела она. — Мы не убиваем детей, мы убиваем преступников!

— Бомба не разбирает кто вокруг нее. Вы назвали меня убийцей, и я опять соглашусь с вами. Но я убиваю таких как вы — зверье. Я защищаю эту мельницу за окном. Эти дороги и мосты. Я защищаю этот мир от вас. Вы, все эти ваши эсеры, анархисты, эсдеки, все вы будете прокляты и забыты. Быть может и я буду забыт. Но этот мир, — он кивнул в окно, — построенный светлыми людьми, такими как полковник Ястржембский, этот мир останется.

Она нарочито громко и издевательски расхохоталась.

— Нет уж! Не надейтесь. Ничего не останется! Мы уничтожим все! Мы уничтожим вас и сотрем память о вас и вашем мире! И помнить будут нас! А когда мы победим — а мы победим — памятники нам будут стоять везде! Мы снесем эту вашу дурацкую мельницу и поставим памятник героям революции! Потому что ваша мельница ничто, просто ничто по сравнению с вашей несправедливой властью, с вашим кровавым несправедливым миром!