Келлер поморщился и, захлопнув дверь, отправился к себе. Зайдя в темноту купе, развернулся, чтобы закрыть замок и окаменел. Он вдруг ясно вспомнил, что оставил лампу включенной. Ничего сделать он не успел. Затылок взорвался от боли и мир погрузился во тьму.
Глава 11
Февраль 1917, Царицын, железная дорога
В себя он приходил медленно, по частям. Резкой болью отозвалась голова, ушибленный затылок, по затекшим кистям рук прокатилась волна колких иголочек, кое-как разлепил неподъемные веки.
Келлер сидел на колченогом стуле, со связанными за спиной руками, разорванной на груди рубахой. В двух шагах перед ним стоял древний канцелярский стол. Тяжелый, покрытый изрядно потертым дубовым шпоном, испещренный царапинами вдоль и поперек, стол выглядел как ветеран боевых действий, но все еще находился в строю, прочно стоял на своих резных ножках. Ему под стать был и хозяин — грузный, седовласый жандарм лет шестидесяти, с тремя золотыми галунами старшего унтера-офицера. Отодвинув на край стола бумаги и настольную лампу, жандарм уминал курицу, отрывая куски руками, слизывая с пальцев жир. Взгляд его не отрывался от лица Келлера.
— Где я нахожусь? — с трудом выдавил из себя полковник.
— Станция Филоново, — донеслось откуда-то сбоку.
Едва ли не со скрипом скосив глаза, Келлер увидел еще один стол, размерами поскромнее, стол-секретер, за которым сидел еще один жандарм, с галуном ефрейтора. Откинувшись на спинку стула и закрыв глаза, он безуспешно пробовал задремать. Висевшие над ним часы на стене пробили 3 часа ночи, и Келлер вздохнул — он бы и сам не прочь подремать. Взгляд его зацепился за крохотную зарешеченную камеру с одной скамейкой — нарами, да хоть бы и там. Эх, сейчас бы растянуться во весь рост, расправить затекшие руки…
— Господа, — устало сказал он, — вы бы развязали меня, у вас есть прекрасная камера, я бы не отказался там чуток поспать, ну, если получится, конечно.
Старший жандарм тем временем осуждающе посмотрел на коллегу, погрозил ему куриной ножкой. Тот смутился, подхватил со стола кружку с застывшим чаем и сделал пару глотков.
— Ну чего-ты, Ваня, такой болтун. Сколько раз уже говорено!
— А чего тут темнить, Николай Иванович, долго догадаться что ли, — виноватым голосом отозвался ефрейтор.
Он отставил кружку и вновь откинулся на стуле. Он был еще молод, не больше тридцати, сна не было ни в одном глазу, и ему явно не терпелось допросить задержанного, но куда там поперек старшего.
— Долго не долго, а мы еще его личность не установили, — нравоучительным тоном ответил унтер. — Может это бомбист какой.