Но Келлер не стоял на одном месте. За миг до того, как палец Льва дернул спусковой крючок, полковник отшатнулся в сторону и, зацепив дико воющего Якова за плечи, прикрылся им как щитом.

Цветков же не успел даже подняться с колен. Пуля вошла ему в лоб, и купец, нелепо взмахнув руками, вывалился из поезда.

— Яша, уйди! — заорал Лев.

Но тот, закрыв глаз руками, явно не слышал товарища. Лев попытался выбраться из узкого прохода, и тогда Келлер с силой толкнул Яшу на него.

— Да уйди же!

Лев отшвырнул товарища, и Келлер тотчас же вцепился в его руку с пистолетом. Их взгляды встретились, высекая искры.

— Агой ахозар! — зашипел Лева.

Он злобно ткнул кулаком, Келлер перехватил запястье и ударил лбом в лицо. Лев пошатнулся, Келлер ударил еще раз, потом еще, наконец боевик закатил глаза и повалился на пол.

— Сдохни!

Владимир обернулся как ужаленный. Яша сидел на полу, привалившись к стене тамбура, одной рукой зажимал глаз, во второй плясал пистолет. Полковник ощутил как нутро сворачивается в ледяной клубок. Куда ни дернись, вправо, влево, в тесноте вагонного коридора с пулей не разойтись.

Яков засмеялся дребезжащим смехом. Мир задрожал, подернулся дымкой, как будто реальность раскалывалась от этого неприятного смеха, и Келлер почти ощутил, как ловит пулю. И справа, и слева, и с прыжком назад…

— Попался!

Поезд содрогнулся на очередном стыке как-то особенно сильно. Ствол боевика дернулся, и пуля ушла в молоко. Тело Келлера среагировало быстрее, чем он осознал, что это единственный шанс.

Сзади понеслись выстрелы, ругательства, но Владимир был уже возле своего купе. С револьвером в руке мир стремительно обретал другие краски. Взведя курок, Келлер пригнулся и высунулся из купе. Выстрелы прозвучали почти синхронно. Пуля Якова хрястнула в дверь над головой Келлера, пуля полковника вошла точно промеж бровей.

Келлер медленно выпрямился, с шумом выдохнул воздух.

— Пьянство есть корень всякого зла, — пробормотал он, оглядываясь.

Липкая тишина и перестук колес заполнили вагон. Пассажиры, если и проснулись от выстрелов, то наверняка прятались по своим купе, опасаясь даже шевельнуться. Келлер расстегнул ворот, от него валил жар как от мартеновской печи. Страшно хотелось пить, хотелось засунуть лицо в снег, охолонуть, унять наконец бьющееся в припадке сердце.

Он вышел в тамбур, выкинул тела боевиков из поезда, и долго стоял перед открытой дверью, остывая под напором колючего холода. Мелькавшая среди деревьев луна заговорщицки подмигивала. «Забыл Цветкова, — ехидно говорила она. — А он принял твою пулю. Искупил свою вину кровью. А ты так и не вспомнил. Скольких еще ты забыл? Сколько еще умрет из-за тебя?»