— Стоять! — приказал полковник. — Руки!
Тень обернулась. Свет фонарей подсветил худощавое лицо мужчины лет тридцати пяти-сорока, небольшие усы щеточкой.
— Не стреляйте! — прошептал человек.
От него явственно несло страхом. Страх был щедро разлит везде — в его голосе, его как будто окаменевшей фигуре, его глазах, едва белеющих сквозь сумрак. И этот страх не было обычным страхом человек, попавшего под прицел. Нет, тут было что-то другое. Если бы Келлер верил в мистику, он бы решил, что его несостоявшийся убийца увидел призрака.
Палец на спусковом крючке налился тяжестью, но тут будто какая-то сила сдавила руку, и Келлер ощутил как тело каменеет. Почему, безмолвно спросил он себя, и немедленно ответил — потому что.
— Вы же не будете меня убивать?
Револьвер громыхнулся на пол, человек медленно поднял руки. На ветру колыхнулись полы короткого «романовского» полушубка, взвихрилось облако снежинок.
— Я проиграл, признаю. Но убивать безоружного против чести, не правда ли?
В лицо Келлера вновь пахнуло холодом из окна.
— Не стреляйте, не надо, — в голосе появились просительные нотки. — Будьте милосердным, господин полковник.
Келлер нахмурился. Что-то знакомое послышалось в голосе человека. В голове как будто задвигались железные шестерни, полковник скривился от боли, но незнакомец понял это по-своему.
— Нет-нет, умоляю вас, не стреляйте, я все скажу!.. Ей богу, я знаю немного, но я все расскажу! Позвольте представиться, Минин Сергей Константинович, — на лице его заплясала осторожная улыбка. — Может быть, слышали?
Все происходящее о чем-то смутно напоминало. Знал ли он этого человека? Видел ли раньше? В голове опять болезненно хрустнуло, и полковник оставил попытки вспомнить. Все это сейчас не имело особого значения. Ему нужно в Петроград, все остальное неважно.
— Из эсеров? — наугад спросил Келлер.
Минин вздохнул с плохо скрываемым облегчением. Так, как будто он ожидал услышать нечто совсем другое.
Глава 8
Ноябрь 1905, Царицын
1
Подвинув табурет, Минин отмахнулся от протянутых рук и ловко взобрался на переднюю бабку токарного станка, откашлялся. Железнодорожное депо было заполнено людьми. Они толпились между паровозными ямами, забирались на токарные и фрезерные станки, на взгляд Минина — не меньше сотни.
— Товарищи! Вы знаете, недавно царь подписал манифест. Якобы о каких-то свободах. Может быть кто-то из вас думает, что это хорошо. Что это победа. Что царь испугался октябрьской стачки и пошел на уступки. Может быть кто-то думает, что это жалкая подачка. Попытка задобрить вас. Но нет! Это даже не подачка. Манифест — обман! Где эти свободы, так гордо провозглашенные в манифесте 17 октября? Мы видим, что манифест — это ложь, обман, что это ни более, ни менее как ловушка, приманка, чтобы поймать доверчивый народ! Товарищи, мы должны идти дальше! Смело же пойдем на борьбу с лживым царским самодержавием!.. Каждый час, каждый лишний день нашей стачки — это еще один гвоздь в гроб кровавой царской власти. Да, пусть это маленький гвоздь. Но с каждым днем этих маленьких гвоздей становится все больше и больше! Уже скоро, очень скоро гвоздей будет столько, что самодержавие уже никогда не сможет выбраться из этого гроба! Близится час пролетарской революции! Только вы, только пролетариат может смести с лица земли гнусные порядки царизма! Пролетариат, руководимый социал-демократией. Пролетариат и только пролетариат — вот кто завоюет вам свободу и мир. Так сплачивайтесь же вокруг пролетариата и становитесь под знамя социал-демократии! Долой царское самодержавие! Да здравствует демократическая республика! Да здравствует пролетарская революция! Ура, товарищи!