Случись в России что-то вроде Парижской коммуны, понятно, что вряд ли, но вдруг. Очевидно же, что новая власть должна избавиться от таких дураков, пусть даже некогда полезных, как можно быстрее. Предположим, что он, Минин, станет важным чиновником, ну, вдруг. Ведь первое, что ему надлежит сделать — в целях собственной же безопасности — позаботиться, чтобы этот Николаевский ушел. С почетом в отставку, в тюрьму или даже под нож, неважно, но предатель и саботажник — не нужен. По делам и елей.

Ежели хорошо подумать, при таких дураках — как не быть в России революции? Дураки и дороги. Или точнее, Минин ухмыльнулся, дураки и железные дороги.

— Сергей Константинович, — поджав губы, сказал Николаевский, — очень слабое у вас выступление, должен заметить.

Минин с улыбкой развел руками. Выступите лучше, очень хотелось сказать. Но не сказал, конечно.

— Я делаю, что могу, Николай Николаевич. Как, впрочем, и вы.

Николаевский нахмурился. Ему показалось, что Минин сказал что-то неприятное, но он так и не понял, что именно.

— Вы вот что, Сергей Константинович, соблаговолите проследить, что все было в порядке.

— Что именно, Николай Николаевич?

Николаевский неопределенно махнул рукой.

— Проследите, будьте любезны. А мне пора. Служба.

Развернув зонт, он направился в сторону вокзала, аккуратно переступая шпалы и рельсы, обходя лужи. Всем своим видом Николаевский показывал, насколько он чужд всему этому. Что его место не здесь, среди грязи и дождя, среди пыхтящих паром и грохочущих паровозов, среди перепачканных углем и мазутом железнодорожников. Минин зло сплюнул, и долго смотрел ему в спину. Вот зачем приперся? Вот зачем⁈ Что в голове у этого кретина?..

— Скучно жить в стране безбожной без святаго алтаря…

Минин обернулся. Стихи декламировал дежуривший у входа молодой железнодорожник, высокой, поперек себя шире, с бородой лопатой. Минин сдвинул брови, кажется, Степан Харитонов, из староверов. Привалившись к воротам, и скрестив на груди руки, Степан буравил спину уходившего Николаевского крайне неприязненным взглядом.

— Где кумиры, бог подложный, власть надменнаго царя…

— Хорошие стихи, Степа, твои? — поинтересовался Минин.

Харитонов в недоумении покосился на него.

— Куда там мне, — он вздохнул. — Первый патриарх Семенов… Товарищ Минин, вот скажите мне, смотрю я на Николаевского, не могу в толк взять. Зачем приходил?

— Как тебе сказать, Степан, — Минин усмехнулся. — Он же вроде как с нами, вроде как беспокоится за нас — за рабочих. Добрая душа, как говорится.

— А что, Сергей Константинович, когда царя-антихриста свергнем, эта добрая душа так же будет нами править?