Не обязан, спокойно отвечал он себе. Обязан он только себе. Как его отец, Василий Алексеевич Алексеев, дослужившийся из солдат до майора, так и сам Михаил Васильевич, вскарабкавшийся из камер-юнкера до генерал-адьютанта и начальника штаба Верховного главнокомандующего, обязан был исключительно себе.

Государь же… Государь просто оценивал его заслуги, не более. Михаил Васильевич сделал свою карьеру сам, своим умом. У него не было покровителей, не было выдающихся способностей, даже удача смотрела на него как на пасынка — когда сокурсники вытягивали билет «счастливый», ему всегда доставался билет, который он не знал вообще, даже если это был один-единственный. У него было только — усердие и умение ладить людьми. Этому научил отец. «Этот мир принадлежит не нам, — говорил он. — Этот мир по праву рождения принадлежит царям, великим князьям, аристократам. В этом мире человек низкого звания, делающий карьеру, подобен саперу — одна ошибка и не остается даже следа…»

Вот так, мало-помалу, шажочек за шажочком, избегая конфликтов, сглаживая острые углы, он проделал путь от ординарца генерала Скобелева до начальника штаба Верховного главнокомандующего. Иногда Михаил Васильевич испытывал нечто вроде головокружения. Что бы сказал отец, если бы был жив? Может быть: «Ох, куда же ты забрался, Миша, смотри там, держись крепче!»

Но всегда, чтобы он не делал, какие бы карьерные ступеньки не преодолевал, он не переставал ловить на себе взгляды тех, кому этот мир принадлежал по праву рождения. И взгляды эти не выражали ничего, кроме непреодолимого превосходства. Даже Николай Александрович, уж на что был мягок в обращении, но и его взгляд всегда был взглядом потомственного аристократа на служилого выскочку.

Раздражало ли это его? Скорее, нет, разве что в далекой юности. Потом Михаил Васильевич привык. Но он помнил об этом всегда. Всегда был он и такие как он — те, кто потом и кровью добивался своего в этой жизни. И были они — те, кто получал все и сразу с рождения.

На одном из «офицерских собраний», как Алексеев упорно продолжал называть заседание военной ложи, генерал Пустовойтенко именно так и сказал. «Вы, Михаил Васильевич, может быть и дальше готовы это терпеть? Взять меня, сына священника, я выгрыз себе дорогу из поручика в генерал-лейтенанты, но кто я для того же князя Долгорукова Василия Александровича, с младых ногтей трущегося у ног его императорского величества? Кто я для него как не пустое место? Он так и называет меня за глаза — Пустоместенко!»

Вскоре после этого собрания Пустовойтенко перевели из ставки на фронт и его длинный язык был не последней тому причиной. Но его слова зацепили Михаила Васильевича за живое. Из глубин памяти всклубилось многое чего. Как государь нещадно резал его планы наступлений и контрнаступлений, на корню рубил здравые идеи по передислокации и переформированию войск, да много чего еще, очень много. Михаил Васильевич привык это заминать, расталкивать по закоулкам памяти, а вот Пустовойтенко взял и одним словом взбаламутил.