— Это упала гора на дворцы Ганзы. — Шептал я беззвучно в грохоте сходящей с ума земли, проходящей волнами с севера на юг. — Я ее уронил. Я нарушил правила.

Вырванные с корнями деревья врезались в щиты, разламываясь о барьеры мелкой щепой, и в черной пыли из земли проносились мимо.

— Я преступник.

В черно-желтом мраке были только взгляды и слова, почти неслышные из-за ураганного ветра.

— У преступника больше нет клятв. Нет имени и чести.

И во взгляде Николая Борецкого я впервые видел потрясение.

— Нет клятвы Первого советника. Нет ничего.

Гудел, кричал воздух отзвуком близкой трагедии: пожарами и морской волной, отброшенной от берега и вновь ворвавшейся обратно.

— Спаси меня.

Осыпались сверху камни, земля и части домов. Горело солнце над головой, не закрытое более «Пеленой» и дождевыми облаками — их разорвало, как грязную тряпку.

— Спаси меня, своего главу. И я прощу тебя. — Шептали беззвучно мои губы.

В воздухе осталась только мелкая взвесь — еще немного, и она исчезнет. Ровного поля больше не было — от оврага шла косая трещина, заполненная мутной водой, а все вокруг покрывал слой нанесенного ударной волной хлама.

Но по-прежнему стояли на месте мы, и по-прежнему горел щит над герцогом де Плесси и опекаемыми им людьми — благородные господа лежали на земле, укрывшись под столами… Стояли свидетели за личными барьерами — всего двое, устояли штандарты Габсбургов и графов Тироля.

— Решай. Они смотрят.

Неловко ссутулившись, Николай Борецкий встал на колено: сначала на одно, потом, помешкав, на оба — и склонил голову. Щиты сняты.

Подтверждение проигрыша.

Четверо из его свиты повторили действие — и те, кто стоял рядом с де Плесси, и безымянный секундант.

— Мир смотрит.

Погасло искусственное солнце над нами — ветер быстро снес тепло в сторону, отдарившись ароматами моря и дерева. На севере, горделиво возвышалась гора — снег растаял от удара, и черный пик венчал ее.

— Теперь меня не назовут преступником. — Подошел я ближе к стоящему на коленях. — Ты спас меня, и я прощаю тебя, — мягкое движение ладони по его голове и волосам, от которого Борецкий вздрогнул.

— Но кто простит тебе меня?.. — выдохнул он, сжимая ладони в кулаки.

— В сердце Императора так много прощения. Иногда он дарит его авансом.

— Я смогу вернуться?.. — Замер Борецкий.

— Встань на ноги, витязь, — улыбнулся я в ответ на его недоверчивый взгляд, помогая подняться. — Пойдем. Посмотришь, как я заберу этот мир.

Жестом руки секундант Борецкого снес весь хлам на нашем пути в сторону. Но даже так приходилось выбирать дорогу — вместо ровного поля ныне были холмы и колдобины, да хлам поверх них — словно морской берег после сильного шторма.