— Освещайте фреску, — недовольно скомандовал Филипп, — раз уж с навигацией у вас проблемы.

Луч фонаря резко остановился. На мгновение показалось, что помощник затаил дыхание, настолько идеально свет лег на гладкий слой водной краски, когда-то нанесенный на сырую штукатурку. Даже без лабораторного анализа было понятно, что изображение уже давно стало частью стены и пробыло здесь минимум несколько десятков лет. Филипп прикинул, что художник явно знал свое дело. А значит, перед ними не вандализм и не глупая шутка, а полноценное произведение искусства. В Узде. В исследованной вдоль и поперек пирамиде, куда только ленивый не успел заглянуть. В голове не укладывалось, как такое можно было пропустить.

Общего сюжета у картины не было, только набор сцен, с небрежностью разбросанных по камню. В самом начале — фасад усадьбы. Строгий портик с колоннами, высокие окна, фронтон с лепниной. Краска местами осыпалась, но контуры читались четко, почти графично, так что нетрудно было дорисовать в воображении белый особняк с торжественной аллеей к парадному входу.

— О, да это же Кухтичи, — деловито бросил Антон, подсвечивая стену сбоку. — Усадьба Завишей. Тут недалеко, километров пять, если лесом идти.

Филипп медленно перевел на него взгляд. В этом взгляде читалось все: многолетний опыт, научные степени, десятки прочитанных лекций и тысячи страниц изученных архивов.

— Спасибо, — сказал реставратор максимально сухо. — Я готовился к приезду. Изучал имение по планам… По архивным планам. Из фондов.

— А я там в детстве по подвалам лазил, — пожал плечами Антон. — Страшно было, но жуть как интересно. Там еще яблоневый сад был, дикий уже, но яблоки — пальчики оближешь. Бабушка говорила, что нас завалить может, и потом никто не найдет. Но нам-то что, мы ж детьми были.

Филипп сдержанно хмыкнул и вернулся к фреске. Спорить с народной памятью — занятие неблагодарное, особенно, когда она собственной персоной стоит у тебя за спиной с фонариком и религиозными атрибутами. Взгляд реставратора скользнул дальше. По графичным кронам деревьев и изгибам ветвей. Те плавно перетекали в очертания пирамиды. Сам склеп художник выписал с какой-то болезненной любовью: каждый камень, каждая трещина — все было на своем месте. А над пирамидой, заключая ее в свои объятия, раскинула крылья огромная птица. Даже сквозь копоть ее перья светились изнутри киноварью и золотом.

— Здоровенный какой петух, — воодушевился Антон. — Это ж если такого к нам в курятник запустить…

— Это феникс, — Филипп недовольно потер виски. — Символ возрождения. Как можно такое не знать? А уж вам-то, со всеми вашими лечебными мешочками и заговоренной лестницей — сам бог велел.