Я склонил голову в знак глубочайшей признательности.

Раскопки последних двух лет перевернули историческую науку. Я знал, «где» копать, знал, «что» скрывает земля Рязани, Гнездово, Новгорода и Киева.

Николай Михайлович Карамзин, великий историограф, не ушел в прошлое, нет. Он по-прежнему работал, но ему хватило мужества признать: старые методы, основанные лишь на летописях, проиграли той системе, которую мы создали в Ярославском лицее. Скрепя сердце, преодолевая ревность старого ученого к выскочке-барону, Карамзин теперь строил свою «Историю государства Российского» на неопровержимых археологических артефактах, соотнося их с литературными источниками. А я щедро, во имя науки, отдавал ему всё, что извлекали из земли мои экспедиции. Пусть пишет. Историю должны писать победители, знающие свои истинные корни.

Тяжелые дубовые двери Государственного совета закрылись за моей спиной.

Я вышел на гранитное крыльцо и вдохнул полным грудью стылый, влажный воздух. Осмотрелся. Передо мной катила свои тяжелые, свинцовые воды Нева. Как же красив этот город… Строгий, холодный, непокоримый Санкт-Петербург.

Я смотрел на темную воду, и внутри сжималась тревожная пружина. Память из будущего неумолимо отсчитывала время. Совсем скоро, не за горами, этот прекрасный город накроет самое страшное, катастрофическое наводнение. То самое, что погубит жизней и которое воспоет Пушкин.

«Ну уж нет!» — жестко подумал я. — «Только не в моей реальности».

Я вложу любые средства, выверну наизнанку все свои алюминиевые и золотые капиталы, но заставлю инженеров спроектировать и возвести защитную дамбу. Стихия не будет хозяйничать в столице.

— Как всё прошло? — этот тихий, родной голос выдернул меня из тяжелых раздумий.

Настя. Моя Анастасия. Она ждала меня на продуваемой ветрами набережной, кутаясь в соболью ротонду. Я шагнул к ней, обхватил за плечи и прижал к себе, чувствуя знакомый запах ее духов и тепло, от которого таяли любые государственные заботы.

— Всё хорошо, родная, — прошептал я в ее волосы. — Всё просто замечательно.

— Сергей Фёдорович! — раздался хрипловатый, уверенный баритон.

К нам по граниту набережной, чеканя шаг, подходил молодой офицер в блестящем мундире. Егорка. Бывший сорванец, ставший серьезным, стальным человеком. На его груди гордо горел орден за битву под Лейпцигом.

Я до сих пор с содроганием и гордостью вспоминал, как этот парень, собрав вокруг себя таких же отчаянных сорвиголов, каким-то немыслимым, дерзким ударом выбил личную охрану маршала Нея и взял «храбрейшего из храбрых» в плен. Этот безумный рейд обрушил антирусский фронт и отменил грядущую мясорубку, спасши десятки тысяч жизней наших солдат.