Решаю разговаривать с ним на его языке. Может, по‑другому он не понимает.

— На хуй иди. Дай поговорить, — цежу я сквозь зубы.

— Сейчас ты на хуй пойдёшь.

Толчок в плечо — резкий, грубый.

— Марат! Не надо! — снова мышка пытается успокоить своего Отелло, голос звучит испуганно, почти умоляюще.

А у меня в голове будто что‑то щёлкает. Не раздумывая, делаю то, о чём мечтал уже несколько дней: с размаху заезжу ему в нос.

— Сука! — вырывается у него. Он отшатывается, хватается за лицо, из носа течёт кровь.

Ответный удар в лицо — я не успеваю увернуться. Перед глазами вспыхивают искры, во рту появляется металлический привкус. Но остановиться уже не могу. Адреналин бурлит в венах, заглушая боль и здравый смысл.

— Егор! Марат! Вы что, ненормальные? Угомонитесь! — голос мышки доносится будто издалека, заглушённый шумом крови в ушах.

Но я уже ничего не слышу. Ещё удар — и ответный мне в живот. Дыхание перехватывает, но я стискиваю зубы, сжимаю кулаки. В висках стучит, перед глазами плывут тёмные пятна, но я всё равно пытаюсь сделать шаг вперёд — будто какая‑то внутренняя пружина толкает меня продолжить эту бессмысленную схватку.

На наш шум прибегают мои сотрудники. Они бросаются нас разнимать: кто‑то хватает меня за плечи, кто‑то вклинивается между нами, отталкивая рекламщика назад.

— Ты ебанутый? — кричу я, глядя на него, и кручу у виска. — Я, блять, просто поговорить хотел!

— Я же тебе сразу сказал: объебись от неё! Не хочет она с тобой разговаривать. Заебал ты уже её, сопли тебе подтирать, — выплёвывает он, тяжело дыша.

Я перевожу глаза на мышку. Она стоит заплаканная, руки дрожат, губы подрагивают. В её глазах читается боль — не физическая, а какая‑то глубокая, душевная.

— Ты как, Егор? Болит? — она пытается дотронуться до моего лица, там, где саднит после удара.

— Не надо, Марьяна, — убираю её руку, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё клокочет. — Значит, заебал тебя, да? Надоело сопли мои подтирать? — смотрю ей прямо в глаза, пытаясь прочесть ответ.

— Нет… просто… я… — начинает Мышка, голос срывается, она замолкает, не в силах закончить фразу.

— Марьяша, поехали, — обрывает её рекламщик. — Этот гандон, кажется, мне нос сломал.

— Ничего страшного, — бросаю я, стараясь скрыть боль и обиду за маской цинизма. — Ведешь себя как пёс бешеный, а на собаке, знаешь ли, быстро заживает.

— Да ты… — рекламщик пытается снова на меня рыпнуться, но мышка его останавливает.

— Всё, хватит уже! Поехали! — твёрдо говорит она, и в её голосе звучит такая усталость, что у меня защемило сердце.

Она садится к нему в машину. Дверца хлопает. Двигатель заводится. Машина трогается с места, оставляя меня стоять посреди двора — разбитого не столько физически, сколько морально.