— А‑а‑а‑а‑а! Мамочки!!! А‑а‑а‑а!

Вода оказывается ледяной, будто я сунула голову в прорубь посреди января. Дрожь пробирает до самых костей, зубы стучат, а кожа мгновенно покрывается мурашками.

Дверь распахивается, и в душ влетает Егор — в джинсах и футболке, с встревоженным лицом:

— Что случилось?!

— А‑а‑а‑а! — теперь я уже кричу не от холода, а оттого, что он зашёл и увидел меня голой.

Я инстинктивно пытаюсь прикрыться руками, отступаю назад и случайно задеваю мыло. Оно скользит с полки, падает на пол, и я, поскальзываясь на мокром кафеле, хватаю Егора за плечи, чтобы не упасть.

Мы вдвоём впечатываемся в стенку душевой кабинки. Я — голая, дрожащая и красная от стыда. Егор — мокрый насквозь, с широко раскрытыми глазами… и он явно не спешит отстраняться.

— Бляяять… Твою мать, — выдыхает он, глядя куда‑то поверх моего плеча.

Я ощущаю его горячее дыхание на своей шее, слышу, как учащается его сердцебиение — или это моё так стучит? Его грудь прижимается к моей, и от этой близости по телу разливается волна тепла, контрастирующая с ледяной водой, стекающей по спине.

— Ты же ничего не видел? — мой голос дрожит.

— Не‑а. Не успел, — он моргает, и в уголках губ появляется едва заметная улыбка.

— Ты отойдёшь от меня?

— Тогда я увижу то, что не успел, — подмигивает.

— Давай на раз‑два‑три. Ты быстро отходишь и отворачиваешься, прикрыв глаза.

— Да… давай… — он сглатывает, но взгляд не отводит. Его глаза скользят по моему лицу, задерживаются на губах, потом снова поднимаются к глазам.

— Раз… два… три!

Егор даже не шелохнулся. Он всё так же прижимается ко мне, и расстояние между нами опасно маленькое. Я чувствую, как его пальцы слегка сжимают мои плечи.

— Ты почему? Почему не отходишь? — я пытаюсь оттолкнуть его, но он лишь слегка отклоняется, не отрывая взгляда.

— Давай ещё раз: раз, два, три, — хрипло говорит Егор, и голос его звучит непривычно низко.

— Ладно… давай, — я сглатываю, чувствуя, как учащается пульс.

— Раз. Два. Три.

И снова — ноль реакции. Он стоит, не двигаясь, и улыбка становится всё шире.

— Скажи, пожалуйста, что в меня сейчас упирается пистолет, — я стараюсь говорить строго, но выходит скорее нервно.

— Ага. Он самый, — Егор не отпирается и даже не краснеет.

— Егор, ты отойдёшь?

В этот момент снаружи раздаётся голос Фёдора Михайловича:

— Дочка, ты чего верещала как резаная? — он подходит вплотную к двери душевой. — Предупреждал же, что воду недавно в бак набрал. Ты промолчала, думал, закаляешься.

Я сглатываю и пытаюсь говорить как можно спокойнее:

— Да. Я люблю холодную воду. Это я от удовольствия кричала.