Я перевожу взгляд на Мышку. С такой бы я и от детей не отказался. О чём это я? С ней бы хоть дальше обнимашек в душе зайти…

Отец тоже захмелел, да и перенервничал он из‑за мамы нехило. Поэтому, поужинав, желает нам хорошего вечера и идёт к себе.

— Чем займёмся? — спрашиваю я у Мышки, когда мы остаёмся вдвоём.

— Какие есть предложения? — она поднимает на меня глаза, и я на секунду замираю, утонув в их глубине.

— Ну‑у‑у… Можем сходить погулять, зайти к моему другу в гости. Или «Американский пирог» посмотрим?

— Я бы с удовольствием познакомилась с твоим другом. Но я устала уже, днём так и не поспала.

— Что такое? Не смогла уснуть? Я думал, после холодного душа хорошо спится, — подмигиваю ей.

Мышка снова краснеет и отводит глаза:

— Я заметила. Ты сразу отрубился.

— Ну да. Впечатлений выше крыши, — усмехаюсь я, пытаюсь подвинуться к ней ближе.

Мышка встаёт из‑за стола, берёт мою пустую тарелку, чтобы помыть. Я подхожу к ней вплотную, облокачиваюсь о столешницу, почти касаясь её плеча.

— Так и что? Тогда кино? — тихо спрашиваю я, глядя ей в глаза.

— Тогда кино, — шепчет она, избегая моего взгляда.

— Наливку возьмём с собой в комнату?

— Бери что хочешь, — она наконец смотрит на меня.

Блин… Что хочу? Тебя хочу… Аж скулы сводит.

— Ладно, возьму наливку, — выпрямляюсь я, стараясь сохранить самообладание. — Идём?

Мышка кивает, и мы направляемся в комнату. Я иду следом, невольно любуясь её походкой и «персиками».

Заходим в комнату. Мышка садится в кресло у окна, складывает руки на коленях, взгляд опускает — вся такая аккуратная, напряжённая. Я ставлю бутылку наливки и два стакана на тумбочку возле кровати, включаю телевизор, запускаю DVD. Затем запрыгиваю на кровать, щёлкаю пультом.

Мышка явно напряжена — сидит, будто аршин проглотила, и смотрит куда угодно, только не на меня.

— Иди на кровать, — я хлопаю ладонью по покрывалу рядом с собой.

— Мне и здесь нормально, — тихо отвечает она, уткнувшись в телевизор.

Блин, ну что такое? Не пойму: она стесняется или от меня шарахается? Спали же уже сегодня на одной кровати. Зачем так морозиться? Обидно. Боится, что буду приставать?

Я поднимаюсь, подхожу к креслу, опираюсь рукой о подлокотник — так, чтобы оказаться ближе, но не нависать.

— Мышка, иди сюда, — говорю твёрдо, но без нажима. — Меня напрягает, что ты сидишь в углу, как бедная родственница, а я тут развалился на всю кровать. Давай я сяду на кресло, а ты тогда ложись.

Она поднимает на меня глаза — в них читается какая‑то внутренняя борьба. Помедлив, закусывает губу.

— Нет… не надо. Я иду, — наконец выдыхает она и встаёт.